Меню

Каким Вы видите будущее человеческой цивилизации?

Технологическая экспансия по Галактике.
Отказ от технологической цивилизации. Биологическая эволюция на Земле в гармонии с другими видами.
Переход человечества от биологической сущности к другим формам существования.
Вымирание.
Какой либо иной путь, навязанный инопланетной цивилизацией.
Файловое хранилище:

 Обратная связь
Система Orphus
Отправить письмо администраторуОтправить SMS (СМС)администратору

323670109

 Статистика


Сейчас на сайте:

Гости: 3

Чат:
в чате никого нет

 Форумы

lastforumНовая модель планеты Земля и Д... (36)
lastforumГеология о новой энергии (15)
lastforumКонкреционная модель планеты З... (1)
lastforumГенератор Тарасенко (57)
lastforumКонкреционная модель планеты З... (60)
lastforumОбразование нефти. Теория Тара... (23)
lastforumГлобальное потепление - это ми... (16)
lastforumШаровые конкреции - новая энер... (2)
lastforumГлобальное изменение климата (22)
lastforumПроисхождение нефти (79)
lastforumГеология о новой энергии (67)
lastforumШаровые конкреции - новая энер... (35)
lastforumНовая модель планеты Земля и Д... (101)
lastforumЕщё раз о гравитации (0)
lastforumНужно ли продолжение темы ГЕОЛ... (91)

 Последние новости

lastnewsКак выглядит Солнце с каждой из планет Солнечной системы
lastnewsЗемляне впервые услышали шум ветра на Марсе
lastnewsНа Марсе обнаружен загадочный блестящий объект
lastnewsПочему мы «падаем» во сне?
lastnewsВ близлежащей звёздной системе открыта «сверхземля»
lastnewsЗагадочный астероид назвали инопланетным парусником
lastnewsКак может преобразиться человечество за следующую тысячу лет
lastnewsНа Марсе может быть жизнь
lastnewsЧто будет, если проглотить жвачку?
lastnewsДоказано распространение жизни по всему Млечному Пути
lastnewsОткрыта рекордно далекая планета Солнечной системы
lastnewsБлижайшая к Земле экзопланета может быть «густо населенной»
lastnewsПочему нам нравятся запахи, для нас не предназначенные?
lastnewsВиртуальные экскурсии по экзопланетам от NASA
lastnewsПочему на Марсе такие высокие горы?
lastnewsДоказано спонтанное происхождение жизни
lastnewsЗачем перекатывается перекати-поле?
lastnewsЧеловечество может случайно объявить межзвездную войну инопланетной цивилизации
lastnewsОбнаружен загадочный инопланетный сигнал
lastnewsНа Луне нашли признаки жизни
lastnewsКак дышит цыпленок внутри яйца?
lastnewsУченые разрабатывают препарат для помещения человека в спячку
lastnewsГде бы находился ваш дом на Пангее?
lastnewsНазваны причины аномального отупления человечества
lastnewsСколько человек нужно для межзвездного перелета?
lastnewsНа Марсе нашли признаки существования жизни
lastnewsПочему у магазинных помидоров «картонный» привкус?
lastnewsПредсказано уничтожение инопланетян людьми
lastnewsКто изобрел спички?
lastnewsУченые посчитали осьминогов инопланетянами
lastnewsПопыткам человечества договориться с пришельцами предрекли провал
lastnewsСуществование бога опровергнуто математически
lastnewsУченые подтвердили возраст Шигирского идола. Ему 11,6 тысячи лет
lastnewsКакая звезда находится дальше всех от Земли?
lastnewsМогла ли на Земле быть другая развитая цивилизация до нас?
lastnewsНа нарушающий законы физики двигатель дали денег
lastnewsФото дня: над причудливыми облаками Юпитера
lastnewsLockheed Martin заподозрили в создании действующего термоядерного реактора
lastnewsМожет ли темная материя породить «темную жизнь»?
lastnewsПочему садится голос?
lastnewsNASA предлагает желающим отправить свои имена к Солнцу
lastnewsНа Луне нашли достаточные для ее колонизации запасы воды
lastnewsПослания инопланетян могут быть смертельно опасными
lastnewsКак будут вести себя люди, узнав о существовании пришельцев?
lastnewsЧто означает олимпийский флаг?
lastnewsТаким Марс вы ещё не видели! NASA выложило в Сеть потрясающее панорамное видео
lastnewsДоказано неизбежное вырождение людей
lastnewsПочему на стеклах зимой появляются узоры?
lastnewsВ Неваде тестируют ядерный реактор для марсианских миссий
lastnewsУдивительный полёт сквозь туманность Ориона


 Комментарии

lastnewsКазахстанская компания Абай Камалова ТОО “Камал Ой...
lastnewsАвтор статьи рассуждает с точки зрения человека .....
lastnewsЗавершается песня обновлением мира. Из моря подним...
lastnewsАга. Пришельцы посещали Землю много миллионов лет ...
lastnewsДураки мерикашки - надо было строить межзвёздный к...
lastnewsМежгалактический? А почему с нашей галактики не мо...
lastnewsЕсли пришельцы прилетят, то нам придётся объяснять...
lastnewsТеплопроводность твёрдых пород не столь высока, вс...
lastnewsА толкнул Джона Лилли на это изобретение запрет на...
lastnewsЧтобы получить ХЯС нужно понять приро-
ду я...

lastnewsсматрите inception клич из бездны 2012...
lastnews«Vision Mercedes-Maybach 6 соединяет теплый аналог...
lastnewsХорошо бы получить полную запись сырых данных этог...
lastnewsСтационарный метеор?...
lastnewsРано или поздно сигнал искусственного происхождени...


 Очерки истории цивилизации. Книга седьмая. МОНГОЛЬСКИЕ ИМПЕРИИ

Знаете ли Вы что ...
Судомоделизм ведет свое начало от старинного обычая жертвовать в храм модель того корабля, который пощадила буря.

Астро информер

Техномагия. Любая достаточно развитая технология неотличима от волшебства...
Проект "Ковчег". Чем вы лучше остальных 7 млрд. землян?


Версия для печати

    * Книга седьмая. МОНГОЛЬСКИЕ ИМПЕРИИ НАЗЕМНЫХ ПУТЕЙ И НОВЫЕ ИМПЕРИИ МОРСКИХ ПУТЕЙ *




    Глава тридцать вторая. ВЕЛИКАЯ ИМПЕРИЯ ЧИНГИСХАНА И ЕГО ПРЕЕМНИКОВ (эпоха наземных путей)


1. Азия к концу XII в. 2. Появление и победы монголов.
3. Путешествия Марко Поло.
4. Турки-османы и Константинополь.
5. Почему монголы так и не приняли христианство.
6. Династии Юань и Мин в Китае.
7. Монголы возвращаются к племенному строю.
8. Золотая Орда и царь Московии. 9. Тамерлан.
10. Империя Великих Моголов в Индии. 11. Цыгане

    1


Настало время рассказать о последнем и величайшем из всех
завоевательных походов номадизма на цивилизации Востока и Запада. Мы
прослеживали в нашем очерке, как бок о бок развивались эти два способа
существования человечества, как цивилизации распространялись и становились
более организованными, и в то же время оружие, подвижность и сплоченность
кочевников становились лучше. Кочевник не был просто нецивилизованным
человеком, у него был свой особенный и развитый образ жизни. От самых
истоков истории происходило взаимодействие кочевых и оседлых народов. Мы уже
рассказывали о набегах эламитов и семитских народов на Шумер; мы видели, как
Западная Римская империя была разбита кочевниками великих равнин, как арабы
завоевали Персию и едва избежала завоевания Византия. Монгольское нашествие,
которое началось в XIII в., было на ту пору самой разрушительной из подобных
вспашек человеческого общества.
Из полной неизвестности монголы ворвались в историю в конце XII в. Как
народ они сложились в краях к северу от Китая, на исконных землях гуннов и
тюрок, и были, очевидно, того же происхождения, что и эти народы. Собрал
воедино монгольские Племена один из их вождей; его сложным именем мы не
станем
перегружать память читателя. При его сыне Чингисхане (Тэмуджине; правил
в 1206--1227) владения монголов стали расширяться с небывалой быстротой.
Читатель уже имеет представление о том, как постепенно происходил
раскол изначально единого ислама. В начале XIII в. в западной Азии было
несколько разобщенных и враждовавших друг с другом мусульманских государств.
В первую очередь, это Египет (с Палестиной и значительной частью Сирии), где
правили приемники Саладина, в Малой Азии было государство турок-сельджуков и
Аббасидский халифат в Багдаде. На восток от халифата выросла значительная
Хорезмская империя, где правили тюркские правители из Хивы (хорезмшахи),
которые завоевали несколько обособленных княжеств сельджуков, а потом
завладели землями от долины Ганга до Тигра. Под их владычеством, каким бы
непрочным оно ни было, находились народы Персии и Индии.
Положение, в котором находилась китайская цивилизация, также не могло
не привлечь внимания инициативного захватчика. Последний раз в этом очерке
мы видели Китай в VII в., в первые годы династии Тан, когда способный и
проницательный император Тайцзун сравнивал относительные достоинства
несторианского христианства, ислама, буддизма и учения Лао-цзы,
придерживаясь мнения, что Лао-цзы -- учитель не хуже остальных. Мы описывали
также, какого приема удостоился у императора путешественник Сюань-Цзан.
Тайцзун относился терпимо ко всем религиям, но при некоторых из его
преемников буддийская вера подверглась безжалостным гонениям. Но, несмотря
на преследования, она продолжала процветать, и ее монастыри сначала
поддерживали, а затем тормозили ученость; в этом их роль сопоставима с
ролью, которую христианская монашеская организация сыграла на Западе.
К X в. могущественная некогда династия Тан пришла к полному упадку,
обычному результату правления ленивых и бездарных императоров, сменявшихся
на императорском престоле. Китай снова оказался расколот политически,
превратившись в несколько соперничающих государств, которые то объединялись,
то снова дробились. "Эпоха пяти династий", эпоха беспорядков и восстаний,
продолжалась первую половину X в. Затем усилилась одна из династий, Северная
Сун (960--1127), которой удалось установить некоторое подобие единства.
Однако эта династия оказалась втянутой в постоянную борьбу с гуннскими
народами, напиравшими на ее восточные окраины. На какое-то время
установилось господство одного из этих народов, киданей (государство Ляо). В
XII в. эти народы были покорены: им на
смену пришла еще одна гуннская империя, империя Цзинь, со столицей в
Пекине и южной границей вдоль Хуанхэ*.
Эта империя Цзинь потеснила империю Сун. В 1127 г. столица сунского
Китая была перенесена из Кайфына, который оказался захвачен, в город
Ханчжоу, расположенный на побережье. Начиная с 1127 г. и вплоть до 1295 г.
династия Сун известна как Южная Сун. На северо-запад от ее территорий теперь
располагалась тан-гутская империя Си-Ся**, на север -- империя Цзинь, и у
тех, кто правил китайским населением двух этих государств, по-прежнему
сильны были традиции кочевой жизни. Подобным же образом обстояли дела и
восточнее, где основные массы азиатских народов находились под чужеземным
правлением и были готовы если не приветствовать, то принять того, кто
победил бы чужеземцев.
Северная Индия, как мы уже отмечали, в начале XIII в. также
принадлежала завоевателям-иноземцам. Поначалу она была частью Хивинской
империи, но в 1206 г. правитель-авантюрист Кутб, который от раба смог
возвыситься до положения наместника индийской провинции, объявил себя
султаном и основал Делийский султанат -- независимое мусульманское
государство со столицей в Дели. Брахманизм, как мы уже отмечали, давно
вытеснил буддизм в Индии, но те, кто принял ислам, по-прежнему составляли
немногочисленное правящее меньшинство на этой земле.
Такой была политическая расстановка сил в Азии, когда Чингисхан
приступил к упрочению своей власти и сплочению кочевых племен в регионе
между озерами Балхаш и Байкал в начале XIII в.
Завоевания Чингисхана и его непосредственных преемников потрясли мир,
и, возможно, более всех остальных были потрясены сами монгольские ханы.
В XIII в. монголы были подданными правителей Цзинь, которые завоевали
северо-восток Китая. Их племя представляло собой орду всадников-кочевников;
они жили в шатрах, питались главным образом продуктами из кобыльего молока и
мяса. Основными занятиями монголов были скотоводство и охота, перемежавшиеся
войной. Монголы откочевывали на север, когда там таял снег и открывались
летние пастбища, и на юг, на зимние
Ее основали чжурчжени, племена тунгусского происхождения.
Тангуты были тибето-бирманским народом.
пастбища, как это испокон веков было заведено в степи. Военного опыта
они стали набираться после успешного восстания против Цзинь. Империя Цзинь
опиралась на знания и опыт Китая, и в борьбе с ней монголы очень многое
переняли из военной науки китайцев. К концу XII в. это уже было воинственное
племя совершенно исключительных бойцовских качеств.
Первые годы правления Чингисхан потратил на развитие своей военной
организации, на сплочение монголов и родственных племен, живших с ними по
соседству, в единое организованное войско. Первым серьезным территориальным
приращением его державы были земли на запад от монголов, когда тюркские
("татарские") народы киргизов и уйгуров (которые жили в долине Тарима) были
не столько завоеваны, сколько вынуждены присоединиться к племенному союзу,
созданному Чингисханом. Затем он напал на империю Цзинь и взял Пекин (1215).
Кидани, еще совсем недавно покоренные Цзинь, решили связать свою судьбу с
монголами, чем сослужили Чингисхану неоценимую службу. Оседлое же китайское
население продолжало сеять, убирать урожай и торговать, пока происходила эта
смена хозяев, не склоняясь ни на чью сторону.
Мы уже упоминали недавно образовавшуюся Хорезмскую империю Туркестана,
Персии и Северной Индии. На восток эта империя тянулась до Кашгара и в
глазах ее современников, по всей видимости, казалась одной из самых
передовых и многообещающих империй того времени. Чингисхан -- еще тогда,
когда продолжалась война с империей Цзинь,-- отправил послов в Хорезм. Там
их казнили -- поступок редкостный в своем безрассудстве. Хорезмская верхушка
решила, если пользоваться современным политическим жаргоном, "не признавать"
Чингисхана и соответственно не церемониться с его представителями. В ответ
на это (1219) огромная орда всадников, которых Чингисхан вышколил и
объединил в единую армию, перешла Памир и обрушилась на Туркестан. Она была
хорошо вооружена; возможно, у нее даже был порох для проведения осадных
работ -- китайцы уже пользовались порохом к тому времени, а монголы
научились от них, как его применять. Один за другим пали хорезмские города
Кашгар, Коканд, Бухара, а затем наступил черед Самарканда, столицы
Хорезмской империи.
Дальше уже ничто не могло сдержать монголов на хорезмских территориях.
На западе они достигли Каспия, а на юге покорили территории вплоть до
Лахора. На северо-западе от Каспия войску монголов противостояли силы
русских Киевской Руси. В нескольких сражениях русские армии в конечном итоге
были разгромлены, а Великий князь Киевский Мстислав погиб (битва на реке
Калке, 1223 г.). Монголы были уже и на северных берегах Черно-
го моря. Паника охватила Константинополь, где в спешном порядке
кинулись достраивать оборонительные сооружения. В это же время другая
монгольская орда продолжала завоевание Китая, подчинив империю Си-Ся. Она
была включена в состав растущей державы монголов, и только южная часть
империи Цзинь все еще оставалась непокоренной. В 1227 г., в самый разгар
своего победоносного шествия, умер Чингисхан. Империя, которую он создал,
простиралась от Тихого океана до Днепра. И она продолжала неудержимо расти.
Как и все империи, основанные кочевниками, она была в первую очередь
империей исключительно военной, которая скорее лишала свободы покоренные
народы, чем управляла ими. Она была построена вокруг личности верховного
правителя, в отношении же основной массы подвластного населения она попросту
ограничивалась взиманием дани, которая шла на нужды орды. Чингисхан призвал
в свои ряды одаренного и опытного Елюя Чуцая (1189--1243), одного из высших
чиновников империи Цзинь, который был сведущ в традициях и науках китайцев.
Этот государственный деятель имел возможность направлять действия
монголов и много лет спустя после смерти Чингисхана, и можно не сомневаться,
что как политик он был одной из наиболее выдающихся личностей в истории. Ему
удалось смягчить варварскую неумолимость своих господ и спасти от разрушения
многие города и бесчисленные произведения искусства. Елюй Чуцай собирал
материальный и документальный архив, и когда его обвинили в продажности, все
имущество, которое у него нашли, состояло из документов и нескольких
музыкальных инструментов. По всей видимости ему, в той же степени, что и
Чингисхану, следует приписывать создание действенной военной машины
монголов. При Чингисхане, о чем речь далее, мы обнаруживаем, что на всей
протяженности Азии устанавливается абсолютная религиозная терпимость.
В момент смерти Чингисхана столицей новой империи оставался
многолюдный, но варварский город Каракорум в Монголии. Там собрание
предводителей монголов избрало наследником Чингисхана его сына Угедея
(1229--1241). Была завершена война с остатками империи Цзинь, и та была
полностью покорена (1234). Справиться с этой задачей помогла монголам
Китайская империя на юге, где правила династия Сун, тем самым разрушив
последнюю преграду, которая стояла на пути ее врага. Монгольские орды
устремились затем через Азию на русские земли (1235).
Мир прежде не видел такого стремительного и победоносного похода. Киев
был разрушен в 1240 г., и почти вся Русь была вынуждена платить монголам
дань. Монголы принялись опустошать Польшу, уничтожив объединенную армию
поляков и немцев
в битве при Легнице в Нижней Силезии в 1241 г. Что же касается
императора Фридриха II, то он, по всей видимости, не предпринимал особых
усилий, чтобы остановить надвигавшуюся угрозу.
"Совсем недавно,-- отмечает Бэри в своих комментариях к "Истории упадка
и разрушения Римской империи" Гиббона,-- европейские историки начали
понимать, что успехи монгольского войска, которое, прокатившись через
Польшу, захватило Венгрию весной 1241 года, были обеспечены продуманной
стратегией, а не просто подавляющим численным превосходством. Но этот факт
продолжает оставаться малоизвестным. По-прежнему преобладающим является
мнение, что татары были дикой ордой, которая сметала все на своем пути
единственно благодаря своей многочисленности и мчалась по Восточной Европе,
не имея стратегического плана, разрушая все преграды и одерживая победы
просто своей тяжестью...
Но достойно восхищения, насколько четко и действенно реализовывали
замыслы операций предводители монголов на территории от низовий Вислы до
Трансильвании. Подобного рода кампании были совершенно не под силу любой из
европейских армий того времени, да и руководить ими не смог бы ни один
европейский полководец. Не было в Европе военачальника, включая и Фридриха
II, который в сравнении с Батыем не показался бы первогодком в науке
стратегии. Также следует отметить, что монголы принимались за выполнение
своих операций, обладая полным знанием о политической ситуации в Венгрии и
положением в Польше -- эти сведения поступали к ним через хорошо
организованную сеть лазутчиков. Венгры же, да и остальные христианские
державы, словно недалекие варвары, почти ничего не знали о своем
неприятеле".
Но несмотря на то, что под Легницей победа снова оказалась в руках
монголов, они не стали продолжать свой бросок на запад. Они все дальше
заходили в лесистую и холмистую местность, которая не соответствовала их
тактике. Монголы повернули на юг и уже готовы были осесть в Венгрии,
истребляя или ассимилируя своих сородичей -- мадьяр, совсем как те сами в
прежние времена истребляли и ассимилировали смешанное население славян,
аваров и гуннов, жившее до них в этих краях. С Венгерской равнины
монгольская орда могла бы предпринимать набеги в западном и южном
направлениях, как делали венгры в IX столетии, авары в VII и VIII, и гунны
-- в V. Но в это время в Азии монголы продолжали беспощадную завоевательную
войну против Сун, а также совершали набеги на Персию и Малую Азию. И
неожиданно умер Угедей; в 1241 г. выборы его преемника оказались непростой
задачей для монгольской племенной верхушки. Все это вынудило непобежденные
орды монголов повернуть к своим родным краям, и они отхлынули через Венгрию
и Румынию обратно на восток.
Европа смогла вздохнуть с облегчением, тем более что династические
дрязги в Каракоруме затянулись на несколько лет. К тому же, в
новообразованной империи явно намечались тенденции раскола. Мункэ, внук
Чингисхана, стал Великим ханом в 1251 г. и назначил своего брата хана
Хубилая наместником в Китае.
Медленно, но уверенно вся империя Сун была подчинена, и пока
продолжалось ее покорение, восточные монголы в своей культуре и образе жизни
все более перенимали опыт китайцев. Сам Мункэ вторгся в Тибет и разорил его,
беспощадным набегам монголов подверглись также Персия и Сирия. Этот поход
возглавлял Хулагу, еще один брат Великого хана. Он направил свои силы против
халифата и, захватив Багдад, учинил в этом городе резню, полностью уничтожив
все его население. Багдад по-прежнему являлся религиозной столицей ислама, а
монголы были непримиримо враждебны к мусульманам. Эта вражда становилась
только острее от природной неуживчивости кочевника, оказавшегося среди
горожан.
В 1259 г. Мункэ умер. Почти год ушел на то, чтобы предводители монголов
смогли собраться на курултай со всех окраин необозримой империи, от Венгрии
и Сирии до Синда и Китая, и в 1260 г. Хубилай был избран Великим ханом. Его
давно неудержимо притягивал к себе Китай, и он сделал своей столицей Пекин
вместо Каракорума. Персия, Сирия и Малая Азия, подвластные его брату Хулагу,
стали по существу независимыми; орды монголов в России и в соседних с
Россией областях Азии также практически отделились и стали самостоятельными.
Хубилай умер в 1290 г., и с его смертью даже номинальное главенство Великого
хана ушло в прошлое.
К моменту смерти Хубилая уже существовали основная Монгольская империя
со столицей в Пекине, включавшая в себя весь Китай и Монголию; вторая
великая империя монголов Золотая Орда в России; третья в Персии, которую
основал Хулагу,-- империя Хулагуидов (ильханов), данниками которой были
турки-сельджуки Малой Азии. Между Золотой Ордой и Монголией были одно
сибирское государство и еще отделившееся государство в Туркестане. Отдельно
отметим, что Индия за пределами Пенджаба так и не испытала монгольского
вторжения в этот период и что армия султана Египта полностью разгромила
Кетбогу, военачальника Хулагу, в Палестине (1260) и тем самым не дала
монголам войти в Африку. К 1260 г. завоевательный импульс монголов стал
значительно слабее. С этого времени их история повествует нам о разделении и
упадке.
Монгольская династия, которую хан Хубилай основал в Китае, династия
Юань, правила с 1280 по 1368 г. Впоследствии повторный всплеск активности
монгольских народов в Западной Азии привел к созданию еще более долговечной
и жизнеспособной империи в Индии. Но в XIII и XIV вв. хозяевами северной
Индии были афганцы (хорасанцы), а не монголы, их Делийская империя
простиралась до Декана.
Несомненно, что монгольские завоевания -- это одно из самых
примечательных событий на протяжении всей истории человечества. Завоевания
Александра Великого несопоставимы с ними ни по масштабам, ни по влиянию.
Влияние Монгольской державы на распространение и расширение представлений
человечества, на стимулирование его воображения было огромным. На какое-то
время вся Евразия получила небывалую возможность пользоваться всеми
преимуществами открытого сообщения. Все дороги временно оказались открытыми,
представители всех народов появлялись при дворе Великих ханов в Каракоруме.
Нам слишком часто приходится слышать о походах и жестокостях монголов,
но значительно реже -- об их любознательности и стремлении к знаниям.
Возможно, этот народ не был родоначальником знаний, однако его влияние на
мировую историю как распространителя знания было очень значительно. И все,
что нам удается узнать о таких малоизвестных и романтических личностях, как
Чингисхан или Хубилай, говорит о том, что эти монгольские ханы уж точно были
не менее разумными и созидательными монархами, чем яркий, но эгоистичный
Александр Македонский или энергичный, но малограмотный теолог, этот
заклинатель политических духов Карл Великий.
В 1269г. Великий хан Хубилай отправил посольство к Папе с очевидным
намерением найти какой-то способ сотрудничества с христианским Западным
миром. Он просил, чтобы ему ко двору отправили сотню ученых и искушенных в
полемике людей, которые смогли бы заняться разъяснением сути христианского
учения. Но его послы застали Западный мир как раз в один из тех моментов,
когда Папы не было, а вместо него были споры о том, кому же быть следующим
Папой. Два года Папу не могли выбрать. Когда же наконец Папа был посажен на
престол, он не придумал ничего лучшего, как отправить в Китай двух
доминиканских монахов для того, чтобы подчинить своей власти величайшую и
мощнейшую державу Азии! Но эти двое достойных братьев, ужаснувшись от одной
мысли о долгом и трудном путешествии, воспользовались первым подвернувшимся
предлогом, чтобы отказаться от экспедиции.
Эта прерванная миссия была лишь первой в серии попыток наладить
взаимное общение, и всегда они были попытками слабыми, начисто лишенными
того всепобеждающего огня, который несли ранние христианские проповедники.
Доминиканцев в Каракорум отправлял Иннокентий IV, Людовик Святой Французский
также отправил миссионеров со священными реликвиями через Персию. При дворе
хана Мункэ было много христиан-не-
сториан. Позднее папским посланникам все же удалось добраться до
Пекина. Мы также знаем, что неоднократно назначались легаты и епископы
Востока, но многие из них, вероятно, не только не нашли путь в Китай, но и
потеряли в пути свою жизнь.
В 1346 г. в Пекине появился папский легат, но, по всей видимости, это
был не более чем дипломат -- представитель папского двора. С падением же
монгольской династии Юань (1368) и без того слабые перспективы христианских
миссий полностью сошли на нет. На смену правящему дому Юань пришла Мин,
китайская династия, движимая сильными националистическими тенденциями,
поначалу крайне враждебная ко всем иноземцам. Не исключено, что христианские
миссии были физически истреблены. Вплоть до последних дней Мин (1644), почти
ничего не известно о христианстве в Китае, несторианском или католическом.
Затем наступил период новых и куда более успешных усилий принести
католическое христианство в Китай, чем занимались иезуиты, однако эта вторая
миссионерская волна достигла Китая уже по морю (в XVI в.).
Вернемся в год 1298-й. В этот год произошло морское сражение между
генуэзцами и венецианцами, в котором венецианцы потерпели поражение. Среди
семи тысяч пленных, попавших к генуэзцам, был и некий венецианец по имени
Марко Поло. Ему доводилось совершать путешествия в дальние страны, но по
единодушному убеждению своих соседей он был склонен к преувеличениям. Но он
в действительности был в составе первой миссии к Хубилаю, и когда двое
доминиканцев повернули назад, он продолжил путь. Теперь Марко Поло,
оказавшийся в генуэзской тюрьме, чтобы хоть как-то скоротать время,
рассказывал о своих путешествиях некоему писателю по имени Рустичано,
который в свою очередь записывал их. Мы не будем вникать здесь в спорный
вопрос, насколько точно Рустичано передал его историю, но не приходится
сомневаться в общей правдивости этого необычайного повествования, которое
приобрело невиданную популярность в XIV и XV вв. у всех свободно мысливших
людей.
"Путешествия Марко Поло" -- одна из величайших книг в истории. Она
открывает перед нашим взором мир XIII столетия -- столетия, которое увидело
правление Фридриха II и начало инквизиции,-- открывает так, как не под силу
ни одной исторической хронике. Эта книга стала непосредственным прологом к
открытию Америки.
Она начинается с рассказа о путешествии в Китай отца Марко, Никколо
Поло, и его дяди, Маффео Поло. Оба они были состоятельными венецианскими
купцами, жившими в Константинополе; где-то около 1260 г. они отправились в
Крым, а затем --
в Булгарское царство. Оттуда они направились в Бухару, а в Бухаре
присоединились к каравану, в котором следовали послы из Китая, от Хубилая к
его брату Хулагу в Персии. Эти послы убедили венецианцев появиться при дворе
Великого хана, который на то время никогда не видел людей из "латинских"
народов. Так Поло решили продолжить свой путь в Китай.
Несомненно, они произвели благоприятное впечатление на Хубилая и
заинтересовали его цивилизацией христианской Европы. Именно через них был
передан запрос, в котором шла речь о сотне учителей и знающих людей, "людей
разумных, осведомленных в Семи Искусствах, способных отстоять свое мнение в
прениях и способных ясно довести идолопоклонникам и прочему люду, что Закон
Христа лучший из всех". Но когда они вернулись, христианский мир переживал
очередную стадию духовного смятения, и лишь по прошествии двух лет они
получили полномочия снова отправиться в Китай в сопровождении тех двух
малодушных доминиканцев. Они взяли с собой юного Марко, и именно благодаря
его участию в этой экспедиции, а также утомительному безделью в последующем
генуэзском заточении, эти исключительно важные сведения были сохранены для
нас.
Трое Поло отправились в свой путь из Палестины, а не из Крыма, как в
прошлой экспедиции. У них была золотая табличка, а также другие знаки
отличия от Великого хана, которые, должно быть, значительно облегчили их
путешествие. Великий хан просил привезти ему масло лампады, которая горит в
храме гроба Господня в Иерусалиме, поэтому сначала они направились туда, а
затем через Киликию в Армению. Так далеко на север им пришлось проследовать
потому, что египетский султан в это время постоянно вторгался на территорию
персидской империи ильханов (Хулагуидов). Затем через Месопотамию они
направились к Ормузу на Персидском заливе, словно бы намереваясь предпринять
морское путешествие. В Ормузе им повстречались торговцы из Индии. По
какой-то причине Поло не взяли корабль, но повернули на север и через
персидские пустыни, пройдя Балх, а затем через Памир к Кашгару и через Хотан
и Лобнор (здесь они уже шли по следам Сюань-Цзана) в долину Хуанхэ, пришли в
Пекин. Марко Поло называет Пекин "Канбалук" (от монгольского "Ханбалык",
"ханский город"), Северный Китай -- "Катай" (от "кидани"), а Южный Китай
бывшей династии Сун -- "Манги".
Пекин был столицей Великого хана, и там их ожидал теплый прием. Марко
особенно понравился Хубилаю: он был молод и сообразителен и, очевидно,
хорошо владел монгольским языком. Марко Поло получил должность чиновника и
ездил с различными поручениями от хана, главным образом в юго-западный
Китай. В своей истории он рассказывает об огромных про-
странствах благодатной и процветающей страны, "с превосходными
постоялыми дворами, которые ожидают путешественников на всем протяжении их
пути", об "ухоженных виноградниках, полях и садах", "множестве аббатств"
буддийских монахов, ткацких мастерских, их "золотистых и серебристых тканях
и прекрасного качества тафте", "городах и селениях, которые то и дело
сменяют друг друга", и прочие подробности подобного рода, которые поначалу
были встречены с недоверием, но потом распалили воображение всей Европы.
Он рассказал также о Бирме, о ее огромных армиях с сотнями слонов, и
как этих животных заставили бежать монгольские лучники, а также о
монгольском завоевании государства Пегу в Индокитае. Он рассказал и о
Японии, значительно преувеличив то, насколько эта страна богата золотом. Но
еще более удивительным в его рассказе было то, что он упомянул о христианах
и правителях-христианах в Китае, и о некоем "пресвитере Иоанне", который был
"царем" христианского народа. Этих людей сам он не видел. Можно
предположить, что это было племя тюрок-несториан в Монголии. Понятен тот
восторг, который вызвал у Рустичано этот замечательный эпизод истории, и
легенда о пресвитере Иоанне пробудила в XIV и XV вв. необычайный отклик,
желание познакомиться поближе с Китаем. Она вдохновляла европейцев,
отважившихся двинуться в Китай, ожиданием того, что где-то далеко в Китае
существует общество одной с ними веры, готовое встретить и поддержать их.
Три года Марко был ханским наместником и управлял городом Янчжоу-фу
(современный Яань), и жители города -- китайцы, вероятно, мало обращали
внимания на своего губернатора. Для них это был все такой же чужеземец, как
и любой из татар. Его также могли направлять с посольством в Индию.
Китайские летописи упоминают о некоем Поло, включенном в императорский совет
в 1277 г., и это является подтверждением общей правдивости истории Поло.
Отправившись в свое путешествие, Поло провели в пути три с половиной
года, прежде чем добрались до Китая, где пробыли почти шестнадцать лет.
После стольких лет на чужбине они истосковались по родине. Поло пользовались
покровительством Хубилая, но, вероятно, чувствовали, что благосклонность
Великого хана вызывала определенную зависть, которая могла иметь
неблагоприятные последствия после его смерти. Они стали просить Хубилая
разрешить им вернуться. Какое-то время они получали отказ, но затем
подвернулся благоприятный случай. У ильхана Аргуна -- правителя Персии,
внука Хулагу (брага Хубилая), умерла жена-монголка; на смертном одре она
взяла с него обещание, что он не женится ни на какой другой женщине, но
только на монгол-
ке из ее племени. Он отправил послов в Пекин, где ему подыскали
подходящую принцессу, девицу семнадцати лет. Чтобы избавить ее от тягот
караванного пути, было решено отправить ее по морю с соответствующим
эскортом. Монгольские "бароны", которым было поручено доставить невесту,
попросили, чтобы в спутники им дали Поло, так как те были опытные
путешественники, и Поло воспользовались этой возможностью вернуться домой.
Экспедиция отплыла из порта на востоке Южного Китая. Они надолго
задержались на Суматре и в Южной Индии, и в Персии оказались после
путешествия, продлившегося два года. Они в целости и сохранности доставили
молодую даму преемнику Аргуна, который уже скончался к тому времени, и она
вышла замуж за сына Аргуна. Поло же после этого отправились через Тебриз в
Трапезунд, выплыли в Константинополь и вернулись в Венецию около 1295 г.
Рассказывают, что одетых в татарские халаты путешественников даже не
пустили в их собственный дом. Не сразу им удалось объяснить, кто они такие.
Но и после этого многие продолжали смотреть на них искоса, как на
бродяг-оборванцев, истративших свое состояние в чужих краях. Чтобы развеять
эти сомнения, Поло устроили пышный пир. Когда же празднество было в самом
разгаре, они приказали принести свои старые халаты на плотной подкладке,
отпустили слуг и распороли эти одежды, и -- невероятное зрелище! -- "рубины,
сапфиры, карбункулы, изумруды и бриллианты" хлынули оттуда водопадом перед
глазами потрясенной компании. Но и после этого рассказы Марко о размерах и
населении Китая встречали с плохо скрываемой насмешкой. Острословы даже
придумали ему прозвище "Миллион" (// Milione), потому что он вечно говорил о
миллионах людей и миллионах дукатов.
Эта история заставила людей затаить в удивлении дыхание, сначала в
Венеции, а затем по всему Западному миру. В европейской литературе, и
особенно в европейском романе XV столетия, слышны отголоски имен из истории
Марко Поло, названия Катай, Канбалук и так далее.

    4


Путешествия Марко Поло были предвестием основательного взаимного
общения. В ту эпоху Европа уже начинала открывать для себя новые духовные
горизонты, значительный вклад в это принадлежит и книге путешествий Марко
Поло. Прежде чем мы продолжим, однако, нужно рассказать о любопытном
побочном результате великих монгольских завоеваний, появлении турок-османов
у Дарданелл и далее в общих чертах изложить, как происходило самостоятельное
развитие отдельных частей империи Чингисхана.
Турки-османы были немногочисленными беглецами, которые ушли на
юго-запад, спасаясь от первого вторжения Чингис-
хана в Западный Туркестан. Они проделали долгий путь из Средней Азии,
через пустыни и горы, через края, населенные иноплеменниками, в поисках
новых земель, где они могли бы осесть и поселиться.
"Маленькая группа никому не известных пастухов, -- пишет Марк Сайке,--
беспрепятственно прошла через княжества, империи и державы. Где они
становились лагерем, куда они шли, спасая свои стада и отары, где они
находили пастбища и как им удавалось находить мир с различными правителями,
через владения которых они проходили.--- обо всем этом остается только
догадываться".
Наконец, они нашли пристанище и благоприятное соседство на плоскогорьях
Малой Азии среди родственного народа -- турок-сельджуков. Этот край,
современная Анатолия, к тому времени был преимущественно турецким по языку и
мусульманским по религии, если не считать значительной доли греков, евреев и
армян в городском населении. Несомненно, кровь разных народов текла в жилах
людей этого края -- хеттов, фригийцев, троянцев, лидийцев, ионийских греков,
киммерийцев, галатов и италиков (со времен Пергама), но они давно позабыли о
своих древних корнях. Они представляли собой смешение древних
средиземноморских народов, нордических ариев, семитов и монголов (такими
были и обитатели Балканского полуострова), но они верили, что они
принадлежали к чистой туранской расе и во всем превосходили христиан по
другую сторону Босфора.
Постепенно турки-османы приобрели вес и стали главенствовать среди
мелких княжеств, на которые распалась империя Сельджукидов. Их отношения со
все более уменьшавшейся империей Константинополя оставались на протяжении
нескольких столетий умеренно-враждебными. Османы не предпринимали нападений
на Босфор, но через Дарданеллы -- путь Ксеркса, а не Дария -- они с
упорством приступили к покорению Македонии, Эпира, Югославии и Болгарии.
В сербах (югославах) и болгарах турки нашли народы, очень схожие с ними
по культуре и, несмотря на то, что ни одна из сторон не признавала этого,
очень сходные в их межрасовом смешении, с несколько меньшими
средиземноморскими и монгольскими примесями и чуточку большим нордическим
элементом. Но эти балканские народы были христианами, разделенными жестокой
враждой. Турки же говорили на одном языке; их единство было крепче, они
обладали присущими мусульманам сдержанностью и умеренностью, а также были
лучшими воинами. Они обратили, насколько смогли, покоренные народы в ислам.
Христиан они разоружили и присвоили себе монопольное право собирать с них
дань. Постепенно, к концу XIV в., османские владения сплотились в единую
империю, которая достигала Таврских гор на
востоке и рубежей Венгрии и Румынии на западе. Их главным городом стал
Адрианополь. Сжавшаяся Византийская империя была теперь окружена турками со
всех сторон. Уже не Константинополь был форпостом Европы, а Венгрия:
христианский тюркско-угорский народ защищал Европу от турок-мусульман.
Османы воспитали выдающуюся военную силу, янычар, подобных во многом
мамелюкам, которым принадлежала неоспоримая власть в Египте.
"Ряды янычар пополнялись за счет христианских детей, примерно около
тысячи каждый год, которых принимали в орден дервишей-бекташей. Хотя
поначалу от янычар не требовалось исповедывать ислам, в итоге все как один
они становились фанатичными приверженцами идеи тесного мистического
братства, к которому принадлежали. Высоко оплачиваемое, хорошо обученное,
закрытое для непосвященных и ревниво оберегавшее свои секреты тайное
общество -- янычары обеспечили недавно созданное Османское государство
грозной силой солдат-пехотинцев, готовых отдать жизнь за империю. В эпоху
легкой кавалерии и наемников, готовых служить кому угодно за деньги, янычары
оказались бесценным приобретением...
Отношения между османскими султанами и константинопольскими
императорами беспримерны в истории отношений между исламскими и
христианскими державами. Турки были вовлечены в семейные и династические
интриги столицы империи, связаны кровными узами с правящими семьями, часто
поставляли войска для защиты Константинополя и время от времени нанимали
части его гарнизона как подкрепление в своих различных кампаниях. Сыновья
императоров и высшей знати Византии даже сопровождали турок на поле боя -- и
при этом османы неуклонно продолжали отторгать имперские земли и города и в
Азии, и во Фракии. Эти своеобразные отношения между домом Османа* и
правителями Византии оказали на обе правящие верхушки глубокое воздействие.
Греки становились все более деморализованными и вынуждены были прибегать ко
все более низким методам, различным хитростям и уловкам в отношении своих
соседей -- к этому вынуждала их собственная военная слабость. На турках же
самым неблагоприятным образом сказалась незнакомая прежде атмосфера интриг и
предательства, которая просочилась в их внутреннюю жизнь. Отцеубийство и
междоусобицы -- два преступления, которые чаще других пятнали историю
Константинопольского двора, со временем стали неотъемлемой частью политики
Османской династии...
Византийцы куда более непринужденно общались с османским пашой, чем с
римским Папой. Многие годы турки и византийцы вступали в смешанные браки и
интриговали друг против друга в лабиринтах дипломатии. Османы настраивали
болгар и сербов в Европе против императора; император же настраивал
азиатского эмира против султана. Турецкая и византийская политика настолько
запуталась, что сложно сказать, считали ли турки греков своими союзниками,
врагами или подданными, и смотрели ли греки на турок как на своих тиранов,
губителей или защитников."**
* Осман /(1258--1324) -- турецкий султан, основатель династии Османских
султанов, правивших до 1922 г.

** Сайкс М. Последнее наследие халифа.
Наконец, в 1453 г., при османском султане Мехмеде II (1451 -- 1481),
Константинополь пал перед мусульманами. Султан атаковал его с европейской
стороны при значительной поддержке артиллерии. Греческий император был убит,
взятие города сопровождалось грабежом и резней. Были разграблены сокровища
величественной церкви Святой Софии, которую построил Юстиниан Великий (532),
а сама она была превращена в мечеть. Это событие вызвало волну возмущения по
всей Европе, предпринимались даже попытки организовать крестовый поход, но
дни крестоносцев уже давно миновали.
Снова предоставим слово сэру Марку Сайксу: "Для турок захват
Константинополя был венцом их усилий и в то же время роковым испытанием. Как
опытный наставник, Константинополь помог диким кочевникам-туркам освоиться в
незнакомой среде. Пока османы могли черпать науки, образование, философию,
искусства и терпимость из живого источника цивилизации в самом сердце своих
владений, до тех пор в их распоряжении была не только грубая сила, но и
интеллектуальная мощь. Пока Османская империя имела в Константинополе
свободный порт, рынок, финансовый центр мирового значения, неисчерпаемый
источник золота, меновую торговлю, до тех пор османы не знали нехватки в
деньгах и финансовой поддержке. Мехмед был великим политиком; как только он
вошел в Константинополь, он предпринял все усилия, чтобы приостановить
разрушительные последствия захвата Константинополя. Он поддержал патриарха,
ему удалось замирить греков, он сделал все, что мог, чтобы Константинополь
продолжал оставаться столицей империи... Но роковой шаг был сделан.
Константинополь султанов -- это уже был не Константинополь. Рынки умерли,
культура и цивилизация отступали, сложные финансовые операции больше никто
не проводил. С другой стороны, осталась византийская порочность и
продажность, бюрократия, евнухи, придворная гвардия, соглядатаи, взяточники,
сводни -- все это перешло к османам и прижилось в жизни их знати. Турки,
прибрав к рукам Стамбул, упустили сокровище и заимели чуму..."
Честолюбивые желания Мехмеда не удовлетворились взятием
Константинополя. Султан остановил свой взгляд на Риме. Он захватил и
разграбил итальянский город Отранто, и возможно, что его активная и
обещающая стать успешной попытка завоевать Италию, поскольку полуостров был
разделен и погружен в междоусобицы, была прервана только смертью (1481). Его
сыновья увязли в братоубийственном соперничестве. При Баязиде II (1481--
1512), его наследнике, османские войска дошли до Польши, а Греция была
окончательно покорена. Селим (1512--1520), сын Баязида, распространил власть
османов на Армению и завоевал Египет. В Египте жил последний Аббасидский
халиф под защитой мамелюкского султана -- Фатимидский халифат уже давно
остался в прошлом. Селим выкупил титул халифа у этого последнего
беспомощного Аббасида и таким образом завладел священным знаменем и прочими
реликвиями пророка. Так османский султан стал халифом всего ислама.
Селима сменил Сулейман Великолепный (1520--1566), который завоевал
Багдад на востоке и большую часть Венгрии на западе и едва не захватил Вену.
На протяжении трех столетий Венгрия давала отпор султану, но после
катастрофы у Мохача (1526), в которой погиб король Венгрии, эта страна
оказалась у ног завоевателя. Турецкий флот также взял Алжир и нанес
несколько ощутимых поражений венецианцам. Почти во всех своих военных
предприятиях против Священной Римской империи султан действовал в союзе с
королем Франции. При Сулеймане Великолепном Османская империя достигла
вершины своего могущества.
Давайте теперь вкратце рассмотрим дальнейшее развитие основных
регионов, которые составляли империю Великого хана. Христианство нисколько
не преуспело в духовном обращении этих монгольских государств. Христианство
переживало период нравственной и интеллектуальной несостоятельности, не имея
за собой общей веры, энергии и достоинства. Мы уже рассказывали о никчемной
парочке робких доминиканцев, их неудачной миссией и ограничился Папа в ответ
на просьбу хана Хубилая, и обращали внимание на то, что в целом закончились
провалом сухопутные миссии XIII и XIV вв. Апостольское рвение, которое могло
покорять целые народы для Царства Небесного, было в церкви мертво.
С 1305 г., как мы уже сказали, римскими Папами становились ставленники
французского короля. Все уловки и усилия Пап XIII столетия вытеснить
императора из Италии были нацелены на то, чтобы его место занял французский
монарх. С 1309 по 1377 г. Папы пребывали в Авиньоне, их мнимые миссионерские
усилия были частью общей западноевропейской политики. В 1377 г. Папе
Григорию XI все-таки удалось вернуться в Рим, чтобы вскоре умереть там, но
французские кардиналы отделились от прочих, когда пришло время выбирать его
преемника. Были избраны два Папы, один в Авиньоне и один в Риме. Этот
"Великий раскол" продолжался с 1378 по 1417 г. Один Папа подвергал другого
проклятию и отлучал от церкви тех, кто его поддерживал. В таком состоянии
находилось христианство, и такими были хранители учения Иисуса из Назарета.
Вся Азия была, словно поле, готовое для жатвы, но не было никого, кто
потрудился бы собрать урожай.
Когда же наконец церковь вернула утраченное единство, и с основанием
ордена иезуитов вернулось энергичное миссионерство, благоприятные для
распространения христианства дни миновали. Возможности нравственного
объединения Востока и Запада в христианстве, возможности мирового масштаба
-- были упущены. Монголы в Китае и Центральной Азии обратились к буддизму; в
Южной России, Западном Туркестане и империи Хулагуидов они сделали выбор в
пользу ислама.
Ко времени Хубилая монголы в Китае уже успели впитать в себя китайскую
культуру. После 1280 г. китайские хроники говорят о Хубилае не иначе как о
китайском императоре, основателе династии Юань (1280--1368). Эту монгольскую
династию в конечном итоге свергло китайское националистическое движение,
которое возвело на трон династию Мин (1368--1644), династию утонченных и
высокообразованных императоров. Мин правили до тех пор, пока
северяне-маньчжуры, потомки основателей государства Цзинь, которое покорил
Чингисхан, не завоевали Китай, установив маньчжурскую династию Цин, которую
сменило только китайское республиканское правительство в 1912 г.
Именно маньчжуры принудили китайцев носить косичку, как знак покорности
завоевателям. Китаец с косичкой -- явление относительно недавнее в истории.
С наступлением республики ношение косы перестало быть обязательным, и очень
скоро большинство китайцев отказались от него.
Эти политические перемены на Востоке, которые мы по необходимости
отмечаем вкратце, затронули только поверхность духовной жизни многолюдной
цивилизации. Китайское искусство всегда предпочитало хрупкие и недолговечные
средства. Мы не имеем настолько богатого и объемного материала по сравнению
с гораздо менее развитым искусством Европы того времени, чтобы оценить
художественные достижения периода династий Сун и Юань. Но и того, что есть в
нашем распоряжении, достаточно, чтобы убедиться, что художественная жизнь не
замирала в ту эпоху. Несмотря на то, что династия Сун отмечает период
политического упадка Китая под давлением киданей, государств Цзинь и Си-Ся,
это был период значительной творческой активности. В эпоху Южной Сун
китайская живопись, как принято считать, поднялась на свой наивысший
уровень.
Художественный импульс Сун без каких-либо существенных изменений
сохранил свою силу и на протяжении династии Юань. Но с началом правления Мин
появились признаки ослабления и тяги к внешней декоративности. С воцарением
Мин мы подходим к периоду, который оставил огромное количество памятников.
Сохранились многочисленные образцы резьбы по дереву и кости, чаши, резные
изделия из нефрита и горного хрусталя и множество прекрасных бронзовых
изделий. Хорошо известны широкие дороги с колоссальными каменными изваяниями
по обеим сторонам, которые ведут к усыпальницам императоров Мин, хотя их ни
в коей мере нельзя считать лучшими образцами китайской скульптуры.
Постепенно показная пышность и утонченность проникла и в китайскую резьбу,
которая едва не задох-
нулась под обилием всевозможных драконов, цветов и символических фигур.
Наиболее ранний сохранившийся китайский фарфор датируется периодом Сун.
Фарфор вместе с шелком отправился в свое путешествие на запад. С
наступлением эпохи Мин производство керамики получило новый стимул,
оказавшись под прямым покровительством императора, и стало развиваться
необычайно энергично и успешно. Начали применять окрашивание, и к XV в.
китайские мастера достигли невиданного совершенства в изготовлении
прекрасного бело-голубого фарфора. Невероятно тонкий фарфор, костяной
фарфор, и замечательная подглазурная роспись -- величайшие достижения этого
неповторимого периода китайской керамики.
В Памирском регионе, на значительной части Восточного и Западного
Туркестана, а также к северу монголы вскоре вернулись к тому состоянию, из
которого их вывел Чингисхан: к скоплению отдельных кочевых племен.
Могущество ставших независимыми младших ханов постепенно угасало. Ойраты и
калмыки в XVII и XVIII вв. основали значительную империю (Ойратское
ханство), но династические неурядицы подорвали ее силы, прежд, чем она
смогла выйти за пределы Центральной Азии. Китайцы отобрали у них Восточный
Туркестан примерно после 1757 г.
Все более прочные и тесные отношения связывали теперь Китай с Тибетом,
который стал одним из величайших центров буддизма и буддийского монашества.
На большей части регионов Центральной Азии, Персии и Ирака древнее
разделение кочевого и оседлого населения сохраняется и по сей день. Горожане
презирают и обманывают кочевников, а те в свою очередь не менее презрительно
и грубо относятся к горожанам.

    8


Монголы великой Золотой Орды оставались кочевниками и продолжали пасти
свои стада на обширных равнинах южной Руси и Западной Азии, примыкающих
непосредственно к русским землям. Они стали мусульманами, хоть и не слишком
усердствовали в своей новой вере, сохраняя многие традиции шаманизма
варварских времен. Верховным ханом, которому они под-
чинялись, был хан Золотой Орды. Западнее их, на обширных степных
просторах, и в частности на тех землях, которые сейчас известны как Украина,
славяне с монгольской примесью вернулись к подобной же кочевой жизни. Эти
христиане-кочевники, или казаки, стали словно спасительная преграда на пути
татар. Их свободная, полная приключений жизнь казалась столь привлекательной
польским и литовским крестьянам, что пришлось принимать суровые меры для
предотвращения их массового бегства из земледельческих областей в степь.
Помещики-крепостники Польши с нескрываемой враждебностью относились к
казакам, и эта враждебность зачастую выливалась в войны польского рыцарства
и казаков, не менее ожесточенные, чем их войны с татарами.
В Золотой Орде, пока кочевники странствовали по бескрайним равнинам,
оседлое население продолжало жить и трудиться в городах и земледельческих
регионах, платя дань кочевнику-хану. Продолжалась домонгольская,
христианская городская жизнь в таких городах, как Киев, Москва и другие, при
татарских наместниках или русских князьях, которые собирали дань для хана
Золотой Орды. Великому князю Московскому удалось завоевать доверие хана и
постепенно, под покровительством ордынцев, добиться главенствующего
положения над многими из таких же русских князей -- данников Орды. В XV
столетии, когда в Москве правил великий князь Иван III, или Иван Великий
(1462--1505), Москва открыто выступила против татар и отказалась впредь
платить им дань (1480). В Константинополе к тому времени уже не правили
наследники Константина, и Иван присвоил в качестве герба византийского
двуглавого орла. Он обосновывал право быть наследником Византии своей
женитьбой на Софье Палеолог (1472), из византийской императорской династии.
Стремясь к расширению своих владений, Московское княжество напало на
древнюю норманнскую Новгородскую республику, один из крупнейших европейских
торговых центров, и включило ее в свой состав. Это северное завоевание стало
основой для последующей Российской империи, а также помогло установить связь
России с торговой жизнью Балтики. Иван III, претендовавший на то, чтобы
считаться наследником христианских правителей Константинополя, не зашел,
однако, настолько далеко, чтобы принять и императорский титул. Этот шаг
сделал его внук, Иван IV (Иван Грозный, получивший это прозвище из-за
безумных в своей жестокости поступков; 1533--1584). Несмотря на то, что
правитель Московии с этой поры стал именоваться царем (то есть цезарем), его
традиция во многих аспектах была больше татарская, чем европейская. Ему
принадлежала неограниченная власть на азиатский манер, и форма христианства,
которой цари отдавали предпочтение, была восточная "ортодоксальная", или
право-
славная, где решающей была воля светского правителя. Восточное
христианство достигло России задолго до монгольского завоевания вместе с
миссионерами-болгарами из Византии.
В Польше -- на запад от владений ордынцев, вне досягаемости правления
монголов -- в X и XI вв. образовался второй центр сплочения славянских
племен. Монгольская волна прокатилась и по Польше, но она осталась
непокоренной. По своей религии Польша была не православной, но
римско-католической, поляки всегда пользовались латинским алфавитом, а не
причудливыми русскими буквами, и ее монарх никогда не обладал полной
независимостью от императора Священной Римской империи. Польша по сути от
самых своих истоков была форпостом западного христианства и Священной
империи. Россия же никогда не была чем-то подобным.
Происхождение и развитие империи Хулагуидов в Персии, Месопотамии и
Сирии, возможно, представляет наибольший интерес из всей истории государств,
созданных монголами. Причина прежде всего в том, что в этом регионе
кочевники постарались на практике, причем в значительной степени преуспели в
этом, стереть оседлую цивилизационную систему с лица земли. Когда Чингисхан
впервые вторгся в Китай, между монгольскими вождями всерьез обсуждалось
предложение, не стоит ли сровнять в землей все города и истребить все
оседлое население. Этим неискушенным поклонникам жизни на открытом воздухе
жизнь в городах представлялась скученной и порочной, а оседлое население --
испорченным, изнеженным, опасным сорняком на поле, где могли бы быть хорошие
пастбища.
Города кочевникам-монголам были ни к чему. Франки раннего Средневековья
и англосаксы, завоеватели Южной Британии, должно быть, питали во многом те
же чувства в отношении городских жителей. Но лишь при Хулагу в Месопотамии
эти замыслы, насколько можно судить, были воплощены в целенаправленную
политику. Там монголы не только жгли и убивали; они разрушили ирригационную
систему, которая сохранялась по меньшей мере шесть тысяч лет, и тем самым
погубили цивилизацию -- прародительницу всего Западного мира. От дней
царей-жрецов Шумера не прекращалось непрерывное земледелие в этих
плодородных регионах, накопление традиций, множилось население, сменяли друг
друга оживленные города -- Эре-ду, Ниппур, Вавилон, Ниневия, Ктесифон и
Багдад. Теперь с плодородием было покончено. Месопотамия стала краем раз-
валин и запустения, пустыней, по которой несли свои воды великие реки,
разливаясь лишь для того, чтобы образовать малярийные болота вдоль берегов.
В дальнейшем Мосулу и Багдаду все же удалось возродиться, чтобы превратиться
в захудалые незначительные города...
И если бы не поражение и гибель в Палестине военачальника Кетбоги
(1260), военачальника монголов при Хулагу, та же судьба могла постигнуть и
Египет. Но Египет теперь был тюркским султанатом; главенствующая роль в нем
принадлежала гвардии -- мамелюкам, ряды которых, как и их подражателей --
янычар Османской империи, пополнялись и оставались боеспособными за счет
покупки и обучения новобранцев, мальчиков-рабов. Эти солдаты согласны были
подчиняться деятельному султану; слабого же или порочного они сами и
смещали. Под их управлением Египет оставался независимым государством до
1517 г., когда он оказался в руках у турок-османов.
Первый разрушительный импульс монголов Хулагу вскоре ослабел, но в XV
столетии номадизм Западного Туркестана породил еще один, уже последний, но
от этого не менее разрушительный ураган. В этот раз кочевников вел некий
Тимур-Хромец, или Тамерлан (1336--1405). По женской линии он происходил от
Чингисхана. Сделав своей столицей Самарканд, он распространил свою власть на
Золотую Орду (от Туркестана до Южной Руси), Сибирь и на юг до самой Индии. В
1369 г. он стал называть себя Великим ханом. Это уже был даже не кочевник, а
настоящий дикарь, его империя выжженной землей протянулась от Северной Индии
до Сирии. Архитектурной достопримечательностью этой империи, более прочих
сохранившей для потомков имя Тамерлана, были пирамиды из черепов. После
взятия Исфахана он повелел сложить одну такую из семидесяти тысяч черепов.
Тамерлан претендовал на то, чтоб восстановить империю Чингисхана в том
виде, в каком она ему представлялась, но эта задача оказалась ему совершенно
не по силам. Повсюду, где только мог, он сеял разрушение и смерть.
Турки-османы (это было еще до взятия Константинополя и дней их величия), а
также Египет платили ему дань. Он опустошил Пенджаб, а жители Дели предпочли
добровольно сдаться ему, что, впрочем, не спасло их от ужасной резни после
сдачи города. После его смерти мало осталось свидетельств о его власти,
кроме самого имени Тамерлана, с которым связаны ужас, разрушение и
опустошенные страны. Персия, которую он сделал центром своей державы,
превратилась в обнищавшую и сократившуюся в своих размерах страну.
Династия, основанная Тимуром в Персии, была уничтожена еще одной
тюркской ордой сто лет спустя.

    10


В 1505 г. незначительный тюркский вождь Бабур, потомок Тимура, а
следовательно, и Чингисхана, был вынужден после нескольких лет непрерывной
войны и некоторых недолговечных успехов -- какое-то время он удерживал
Самарканд -- бежать вместе со своими немногочисленными сторонниками через
Гиндукуш в Афганистан. Там его отряд увеличился, и он смог завладеть
Кабулом. Бабур собрал армию, обзавелся значительным количеством пушек и
объявил о своих претензиях на Пенджаб на том основании, что Тимур завоевал
его сто семь лет назад.
Успех, однако, ему сопутствовал не только в Пенджабе. Индия находилась
в стадии разделения и была готова приветствовать любого способного
завоевателя, который мог принести с собой мир и порядок. После колебаний
фортуны Бабур встретился с армией делийского султана возле Панипата (1526).
Хотя в распоряжении Бабура было всего 25 тысяч человек войска, оснащенного,
правда, пушками, против тысячи слонов и в четыре раза превосходящего числа
людей султана, он одержал полную победу. Бабур больше не называл себя царем
Кабула и принял титул императора Хиндустана. "Это,-- отмечал он в своих
записках,-- совершенно иной мир, чем наши страны". Этот мир был лучше,
значительно плодороднее и несравненно богаче.
Бабур продвинул свои завоевания вплоть до Бенгалии, но его
преждевременная смерть в 1530 г. задержала волну монгольских завоеваний на
четверть столетия, и лишь с воцарением его внука Акбара они продолжились с
новой силой. Акбар покорил всю Индию до самого Берара, а его правнук
Аурангзеб был практически хозяином всего полуострова. Эта великая династия
-- Бабур (1526--1530), Хумаюн (1530--1556), Акбар (1556-- 1605), Джахангир
(1605--1627), Шах-Джахан (1628--1658) и Аурангзеб (1658--1707), где сын
наследовал отцу на протяжении шести поколений, эта династия Моголов (го есть
монголов) отмечает наиболее величественную эпоху из всех, которые переживала
Индия. Акбар, сравнимый разве что с Ашокой, был одним из величайших
индийских правителей и одним из немногих правителей, о котором с полным
правом можно говорить, как о великом человеке.
Об Акбаре необходимо рассказать отдельно, уделив ему такое же внимание,
как и Шарлеманю или Константину Великому. Акбара вполне можно считать одной
из ключевых фигур мировой истории. Его труды по объединению и налаживанию
центрального управления в Индии приносят плоды и по сей день. Британцы,
когда они сменили императоров династии Великих Моголов, переняли и
продолжили то, чего удалось добиться императору Акбару.
Все другие большие государственные образования потомков Чингисхана в
России, по всей Западной и Центральной Азии и в Китае уже давно исчезли и
сменились другими формами прав-
ления. В действительности правление монголов было не более чем, говоря
современным языком, налоговое управление, системой собирания дани, которая
шла на содержание "коренной орды" монгольского правителя, подобно Золотой
Орде в Южной России или ханских дворов Каракорума или Пекина. Монголы не
касались основ духовной жизни, не вмешивались в то, как и чем жили
покоренные народы до тех пор, пока те продолжали платить. Поэтому и
получилось так, что после столетий зависимости христианские Киев и Москва,
шиитская Персия и становившийся все более националистическим Китай смогли
восстать и сбросить иго монголов. Но Акбар создал новую Индию. Он дал
правителям индийских княжеств и правящим классам Индии некое представление
об общем интересе. Если Индия в настоящее время представляет собой нечто
большее, чем лоскутное одеяло разрозненных государств, рас и народов, то
наибольшая заслуга в этом принадлежит императору монгольской династии
Акбару.
Его отличала открытость ума. Он стремился к тому, чтобы каждый
способный человек в Индии, к какому бы народу или религии он ни принадлежал,
мог раскрыться в общественной службе на пользу всей Индии. Он был движим
инстинктивным желанием объединять различные интересы, что выдавало в нем
подлинного государственного мужа. По его замыслам, его империя не должна
была стать мусульманской или монгольской, как и раджпутской, арийской или
дравидской,-- она должна была быть индийской.
"Сын императора-беглеца,-- пишет д-р Эмиль Шмит,-- рожденный в пустыне,
воспитанный едва ли не в заточении, он с самой молодости был знаком с
изнанкой жизни. Судьба подарила ему крепкое сложение, которое он развивал,
чтобы выдержать крайности напряженных трудов. Физические упражнения были его
страстью; он находил огромное удовольствие в охоте, и в особенности в ловле
диких лошадей и слонов или поединке с тигром. В сражениях он являл собой
образец храбрости. Он лично вел свои войска в самые опасные периоды
кампании, оставляя своим полководцам более легкую задачу окончания войны. С
каждой победой он проявлял человечность к побежденным и решительно
противился любой жестокости. Свободный от всех предубеждений, которые
разделяют общество и служат почвой для недовольства, терпимый к людям других
верований, справедливый к людям других народов, будь то индусы или дравиды,
он определенно был предназначен сплотить враждовавшие элементы его царства в
крепкое и процветающее целое.
Со всей серьезностью он взялся за установление мира. Сдержанный во всех
удовольствиях, обходившийся самым кратковременным сном и привычный
распределять свое время с предельной аккуратностью, он находил удовольствие
в том, что посвящал себя наукам и искусствам, после того как исполнены были
его державные обязанности. Выдающиеся личности, ученые, которые украшали
собой его столицу Фатхпур-Сикри, были его друзьями; каждый четверг по
вечерам они собирались, чтобы предаться интеллектуальной беседе и
философским спорам. Его ближайшими друзьями были два необыкновенно одаренных
брата: Файзи и Абул Фазл, сыновья ученого вольнодумца. Старший из них был
знаменитым ученым, знатоком
индийской литературы. С его помощью и под его руководством Акбару
перевели на персидский язык наиболее значительные из санскритских трудов.
Фазл, особенно близкий Акбару, был полководцем и государственным мужем, и в
основном ему царство Акбара было обязано прочностью своего внутреннего
устройства"*.
Как Карл Великий и Тайцзун, Акбар проявлял неподдельный интерес к
религии и подолгу беседовал с миссионерами-иезуитами, которые сохранили в
своих донесениях содержания этих бесед.
Акбар, как и все люди, великие или ничтожные, жил в ограничениях своего
времени и его представлений. Ему, тюрку, правившему в Индии, неведомо было
многое из того, чему Европа болезненно училась на протяжении тысячи лет.
Он не знал ничего о росте народного самосознания в Европе и почти
ничего или очень немногое -- о широких просветительских возможностях,
которые стали возможны на Западе упорными трудами церкви. Для этого
понадобилось бы нечто большее, чем эпизодические беседы и споры с
христианским миссионером. Ислам, в котором он был воспитан, и его природный
гений помогли ему со всей ясностью осознать, что великая нация Индии может
быть сцементирована лишь общими представлениями на религиозной основе. Но
знание того, как подобная солидарность может быть создана и поддержана
повсеместными школами, дешевыми книгами и системой университетов, к которым
даже некоторые современные государства только нащупывают свой путь, было
совершенно невозможно для него, как и знание о пароходах и самолетах. Та
разновидность ислама, которая была знакома ему лучше всего, была
ограниченной и нетерпимой верой турок-суннитов. Мусульмане, к тому же,
составляли меньшинство населения.
Основополагающий фактор в организации жизнеспособного государства,-- и
мир начинает постепенно понимать это,-- система образования. Этого Акбар так
и не смог понять. В его стране также не было того общественного класса,
который мог бы подсказать ему такую идею или помочь претворить ее в жизнь.
Учителя-мусульмане в Индии были не столько учителями, сколько
консерваторами, ограниченными фанатиками. Им не нужен был общий разум в
Индии, лишь общая нетерпимость в пользу ислама. Что же касается брахманов,
обладавших монополией на знание в индуистской среде, то наследственные
привилегии сделали их кичливыми и безвольными. И все же, несмотря на то, что
у Акбара не было единого просветительского плана для Индии, он основал
несколько мусульманских и индийских школ.
* Д-р Шмит, во "Всемирной истории" Гельмольта. ,
Памятники эпохи Моголов, художественные и архитектурные, по-прежнему
очень многочисленны, и когда говорят об индийском искусстве вообще, не
уточняя, что именно подразумевается, как правило, речь идет об этом великом
периоде.
В архитектуре Индия всегда стремилась заимствовать развитые методы
чужеземцев и в дальнейшем развивать и усложнять их в собственной стилистике.
Каменные строения стали преобладающими только после греческого вторжения, и
многочисленные ступы, памятные колонны и прочие сооружения, которые в
великом множестве стали появляться при Ашоке, выдают присутствие персидских
и греческих мастеров. Буддийское искусство, которое оставило по себе столь
значительные памятники на северо-западе Индии в Гандхаре*, датируемые первым
столетием нашей эры, также несут на себе сильный эллинистический отпечаток.
Невозможно не обратить внимания на их фасады, украшенные типично коринфскими
колоннами.
Только при династии Гуптов, в Уи VI столетиях н. э., архитектура и
скульптура Индии приобрели неповторимо индийский характер, со своими
собственными отличительными чертами и достоинствами. Дравидское влияние с
юга ограничило преобладание вертикальных линий и уравновесило постройки
горизонтальной лепкой и пирамидальным расположением этажей построек. Черная
Пирамида (храм бога Сурья) Конарака -- один из наиболее типичных и
прекрасных индуистских храмов домусульманского периода.
С мусульманским завоеванием были привнесены и основные формы
сарацинского стиля -- минарет, стрельчатая арка; на этой новой основе Индия
создала свою неповторимо изящную резьбу, ажурные переплетения окон и ширм.
Самый выдающийся образец архитектуры эпохи Великих Моголов -- великолепный
Тадж-Махал, мавзолей, построенный для жены Шах-Джахана (1627-- 1658). Над
созданием этого изящного дворца вместе с индийцами трудились также
итальянские архитекторы и мастера.

    11


Волнения, связанные с позднейшим периодом нестабильности XVв., вершиной
которого был Тамерлан, стали причиной своеобразного побочного результата,
появления в Европе кочующих таборов странного восточного народа -- цыган.
Они появились ближе к концу XIV и началу XV в. в Греции и были, по всеобще-
Современный Пакистан.
му убеждению, египтянами (отсюда английское gipsy -- цыган); это
ставшее повсеместным убеждение они сами принимали и разносили. Их
предводители, однако, именовали себя "князьями малоазийскими".
По всей видимости, цыгане переходили в Западной Азии с места на место
на протяжении нескольких столетий, пока массовые истребления при Тамерлане
не привели их к Геллеспонту. Свою же исконную родину их мог заставить
покинуть, как и турок-османов, один из социальных катаклизмов, связанных с
именем Чингисхана, или даже ранее. Несколько столетий они провели в
скитаниях, опять же, как и турки-османы, но судьба была к ним не так
благосклонна. Они медленно распространялись на запад, в Европу -- диковинные
осколки номадизма в мире плуга и города; согнанные со своих исконных земель
в бактрийских степях или на индийских плоскогорьях, они были вынуждены
искать пристанище на пустошах вокруг европейских городов, на диких лугах и
проселках. Немцы называли их "венграми" и "татарами", французы --
"богемцами".
Цыганам не удалось сохранить подлинных традиций своей прародины, однако
у них остался свой особенный язык, который может свидетельствовать об их
утраченной истории. Он содержит множество североиндийских слов и, вероятно,
по своему происхождению североиндийский или бактрийский. В их речи также
ощутимо значительное армянское и персидское влияние.
Их можно встретить во всех европейских странах -- торговцев,
барышников, бродячих артистов, гадателей и попрошаек. Тем, кому не чужда
романтика, кажется очень привлекательной жизнь цыганского табора --
дымящийся костер, шатры, пасущиеся лошади и шумная возня смуглых цыганят.
Цивилизация так недавно появилась в истории и совсем недавно была
настолько ограничена в пространстве, что ей еще предстоит подчинить и
приспособить большую часть наших инстинктов для своих нужд. В нас, уставших
от условностей и сложностей цивилизации, продолжает биться кочевая жилка. Мы
домоседы лишь наполовину. Та кровь, что течет в нас, созревала на степных
просторах не менее чем на пашнях.
Среди прочего, что цыгане переняли, странствуя по разным краям, была и
народная музыка тех стран, через которые лежал их путь. Они всегда были
увлеченными музыкантами, пусть и не очень оригинальными; повсюду они
подхватывали то, что пели и играли в народе, переиначивая все на свой лад.
Они воровали мелодии у народов, как временами они воровали у них детей, и те
становились цыганами. Они никогда не пользовались нотами, но их собственная
традиция была сильна, и цыганская песня дала буйную поросль в музыке
Венгрии, Испании и России.


    Глава тридцать третья. ВОЗРОЖДЕНИЕ ЗАПАДНОЙ ЦИВИЛИЗАЦИИ


    (на смену сухопутным путям. приходят морские пути)


1. Христианство и всеобщее просвещение.
2. Европа начинает мыслить самостоятельно.
3. Великая чума и зарождение коммунизма. 4. Как бумага освободила разум
человека.

5. Протестантизм правителей и протестантизм народов.
6. Новое пробуждение науки. 7. Новый рост европейских
городов. 8. Литературный Ренессанс.
9. Художественный Ренессанс. 10. Америка входит в историю.
11. Что Макиавелли думал о мире. 12. Швейцарская республика.
13а. Жизнь императора Карла V. 136. Протестанты, если угодно князю.
13в. Два течения в общественной жизни Европы


    1


Если взглянуть на карту, станет очевидным, что три столетия от начала
XIII и до конца XV вв. были эпохой отступления христианского мира. Эти
столетия были эпохой монгольских народов. Кочевники, выходцы из Центральной
Азии, господствовали во всем известном мире. В период, на который пришлась
вершина их могущества, правители из числа монголов или родственных им
тюркских народностей и традиций были в Китае, Индии, Персии, Египте,
Северной Африке, Балканских странах, Венгрии и России.
Турки-османы даже вышли в море и сражались с венецианцами на их родных
средиземноморских водах. В 1529 г. турки осадили Вену, которую им помешала
взять скорее непогода, чем защитники города. Империя Габсбургов при Карле V
платила султану дань. И так продолжалось вплоть до 1571 г., когда в морской
битве при Лепанто, в том сражении, где Сервантес, автор "Дон Кихота",
потерял левую руку, христианский мир, говоря его сло-
вами, "сокрушил гордыню османов на глазах у целого света, прежде
считавшего турецкий флот непобедимым".
Единственным регионом, где христианство наступало, была Испания.
Какому-нибудь провидцу, который постарался бы оценить ближайшее будущее
мира, глядя из начала XVI столетия, показалось бы, что сменится еще
несколько поколений -- и мир будет принадлежать монголам и, вероятно,
мусульманам. Совсем как в наши дни, большинство было склонно считать чем-то
само собой разумеющимся, что европейскому правлению и некоему подобию
либерального христианства предстоит охватить собой весь мир; лишь немногие,
видимо, отдают себе отчет, сколь недавним и, вероятно, сколь недолговечным
является это европейское господство. Лишь когда близился к завершению XV в.,
стали отчетливо видны приметы действительной жизнеспособности Западной
Европы.
Давайте постараемся объективно и беспристрастно, насколько это возможно
для нас, исследовать, каковы же были те силы, что разделяли и сковывали
энергии Европы в период гигантского всплеска активности монгольских народов.
Мы должны также объяснить, как шло накопление сил, и духовных, и
общественных, на протяжении этого периода кажущегося отката, которые
вырвались на свободу после его завершения.
Мы проследили в нашем "Очерке", как постепенно складывались все более
крупные "цивилизованные" общины, начиная с дней палеолитического
племени-рода. Мы видели, как преимущества и ограничения земледелия, страх
перед племенными божествами, представления о жреце-царе и боге-царе сыграли
свою роль в консолидации все более многолюдных и могущественных обществ в
регионах с наиболее плодородными землями. Мы проследили, как складывались
сложные взаимоотношения между жрецом, обычно соплеменником покоренных, и
царем, обычно завоевателем, в этих ранних цивилизациях, как происходило
развитие письменной традиции и ее высвобождение из-под контроля жрецов. Мы
отметили и появление новых сил, поначалу случайных и вторичных, которые мы
назвали свободным разумом и свободной совестью человечества. Мы видели
также, как правители первичных цивилизаций речных долин расширяли свои
владения и распространяли свою власть на другие племена и одновременно с
этим на менее плодородных землях планеты примитивная племенная дикость
превращалась во все более сплоченный и политически дееспособный номадизм.
Первичные цивилизации представляли собой, мы можем это утверждать,
"общества послушания", они были сцементированы покорностью богу-царю или
царю под богом. Номадизм же, напротив, всегда стремился к другому типу
взаимоотношений, ко-
торый мы здесь называем "обществом воли". В сообществе, жизнь которого
наполнена постоянными странствиями и войнами, личность должна быть
одновременно уверенной в себе и дисциплинированной. Вожди таких сообществ
должны быть лидерами, за которыми следуют, а не хозяевами, которые
приказывают.
Подобное общество воли присутствует на протяжении всей истории
человечества. Повсюду в поведении кочевников, будь то нордические, семитские
или монгольские племена, мы обнаруживаем изначально присущую склонность быть
более волевыми и менее податливыми внешним силам, чем у оседлого населения.
Нордические народы пришли в Италию и Грецию вслед за своими
предводителями-царями. Они не принесли с собой какого-то своего храмового
культа -- они застали все это на покоренных землях и, как смогли,
приспособили эти культы к своим обычаям. Не прошло много времени, как греки
и италики с легкостью заново распались на республики, так же поступили и
арии в Индии. Традиция избирать своего короля существовала и в ранних
франкских и германских королевствах, хотя обычно выбор делался в пользу
члена царской касты или семьи. Были выборными ранние халифы, судьи Израиля и
"цари" Карфагена и Тира, то же самое мы можем сказать и о Великом хане
монголов, пока Хубилай не стал китайским императором.
С таким же постоянством мы обнаруживаем противоположное представление
-- о невыборной божественности царей, их врожденном и неотъемлемом праве
властвовать.
И эта естественная самоотверженная борьба человечества за примирение
цивилизации и свободы век за веком подкреплялась военным и политическим
бессилием каждого "общества послушания", какое когда-либо существовало.
Покорность, которую вбили в людей, легко принимает новых хозяев, что на руку
все новым и новым завоевателям. Свидетельство того -- типичные страны
подчинения, "колыбели цивилизации": Египет, Месопотамия и Индия, их
пассивность, когда они переходили из состава одного государства в другое.
Цивилизация рабов, словно магнит, всегда притягивает свободных охотников
поживиться за чужой счет.
Но, с другой стороны, "обществу воли" необходимо хоть в какой-то своей
части оставаться невосприимчивым к воздействию нового раболепного окружения.
История Александра Великого демонстрирует, как общество воли
соратников-македонян начало постепенно расслаиваться в ответ на требование
воздавать ему божественные почести. Убийство Клита -- вполне типичный пример
борьбы свободной и рабской традиций, которая никогда не прекращалась, как
только новый завоеватель из вольных краев переселялся во дворец древней
монархии.
Римская республика показывает нам первое масштабное общество воли в
мировой истории, первое свободное общество, значительно превосходившее
размерами город. Мы знаем, как оно слабело по мере роста и тратило свои силы
на сомнительные успехи, пока, наконец, ему не пришлось уступить место
монархии древнего типа и быстро деградировать до уровня самого слабого
рабского общества, которое пало перед горсткой захватчиков-иноземцев. В этой
книге мы уже обсуждали некоторые факторы, которые сказались на этой
деградации, так как они имеют первостепенное значение для всей истории
человечества. Одним из наиболее очевидных факторов было отсутствие любой
массовой организации просвещения, которое воспитывало бы в сознании рядовых
граждан представление о служении и долге перед Республикой, ради того, чтобы
они проявляли свою волю. Другим фактором было отсутствие какого-либо
средства общей информации, призванного гармонизировать действия граждан,
дать им возможность проявлять свою волю как целое. Общество воли ограничено
в масштабе теми рамками, которые установлены для возможностей развития
общества знания. Сосредоточение богатства в руках немногих и замена
свободных трудящихся рабами стали возможны из-за упадка духа общественности
и дезориентации общественного сознания, которые были следствием этих
ограничивающих рамок.
Более того, за Римским государством не стояло никакой действенной
религиозной идеи. Римский официальный культ, заимствованный у смуглокожего
этруска, искавшего ответы в печени жертвенного животного, был столь же мало
приспособлен к политическим нуждам многомиллионного общества, как и похожий
на него шаманизм монголов. И христианству, и исламу, каждому своим
отличительным способом, пришлось восполнить этот очевидный недостаток,
присущий как римской республиканской системе, так и номадизму,-- дать
всеобъемлющее нравственное образование народным массам, сформировать для них
общую историю прошлого и идею общечеловеческого дела и предназначения: в
этом заключается их огромная историческая важность.
Платон и Аристотель, как мы уже отмечали, положили идеальному обществу
предел в несколько тысяч граждан, поскольку они не могли представить, как
объединить общей идеей более значительное множество. Им недоставало для
этого опыта образовательной системы, превосходившей устные наставнические
методы их времени. Греческое образование почти исключительно основывалось на
передаче знаний "от учителя к ученику", оно могло распространиться,
следовательно, только на ограниченный круг аристократии. Но христианская
церковь и ислам продемонстрировали ущербность этих ограничений. По нашему
мнению, они выполняли свою задачу при тех широких возможное -
тях, которые перед ними открывались, плохо и грубыми методами, но для
нас в данном случае важно, что они все-таки делали это, несмотря ни на что.
Они вели пропаганду своих идей и своего духа почти общемирового масштаба.
Успешной также оказалась их ставка на силу письменного слова, которое
соединило огромные множества самых разных людей в общих предприятиях.
В XI в., как мы уже видели, представление о сообществе христианских
стран объединило новые государства -- прежде несовместимые осколки Западной
Римской империи и Европу далеко за ее пределами. Она создала неглубокое, но
действенное общество воли на небывалом прежде пространстве и из
беспрецедентного до той поры множества человеческих жизней. На тот момент
иудеи уже поддерживали целостность своей общины систематическим
образованием, по меньшей мере с начала христианской эры. И лишь еще одно
подобное начинание смогло затронуть обширную часть человечества -- идея
общества достойного поведения, которую образованный класс распространял в
Китае.
Католическая церковь смогла дать обществу то, чего недоставало Римской
республике,-- систему учителей, непосредственно работавших с народом,
университеты, возможность и средства доносить свое учение до самого широкого
круга людей. Этими достижениями церковь открыла дорогу новым возможностям
общечеловеческого правления, которые все отчетливее будут проявляться в
нашем "Очерке" и которые мир, в котором мы живем, все еще продолжает
разрабатывать. До этого управление государствами было либо авторитарным,
оставаясь уделом неизменной и не подвластной критике смеси жреца и царя, или
же это была демократия, необразованная и неосведомленная, деградировавшая с
каждым новым значительным территориальным приращением, как это было в Риме и
Афинах, в правление толпы и политикана. Но в XIII в. начали проглядывать
первые признаки современного идеала правительства, которому еще предстоит
воплотиться в жизнь,-- идеала всемирного образовательного правительства, в
котором простой человек является не рабом абсолютного монарха или
правителей-демагогов, но информированным, воодушевленным, обладающим голосом
членом общества. Упор здесь следует делать на просвещение в мировом масштабе
и на то, что информирование должно предшествовать подаче голоса.
Именно в практическом осознании идеи, что образование -- это
коллективная функция, а не индивидуальное дело, и заключается различие по
существу между "современным государством" и его предшественниками.
Современный гражданин -- люди начинают понимать это -- должен быть
информирован, прежде чем будут спрашивать его мнение. Прежде чем мы
проголосуем, мы
должны выслушать позиции, прежде чем решать, нам следует знать.
Начинать надо не с открытия избирательных участков, а с открытия школ, нужно
сделать массовыми и общедоступными литературу, знания и средства информации:
так откроется путь от рабства и смятения к государству добровольного
сотрудничества, которое является идеалом современности. Голоса сами по себе
не стоят ничего. Люди могли голосовать в Италии во времена Гракхов, но их
голоса не помогли им. Для невежественного человека обладать правом голоса --
бесполезная и опасная вещь. Идеальное общество, к которому мы движемся,--
это не просто общество воли, это общество воли и знания, заменившее собой
общество веры и послушания. Образование -- посредник в объединении кочевого
духа свободы и уверенности в себе с коллективным трудом, материальным
достатком и безопасностью цивилизации.
Хоть католическая церковь своей пропагандой, своим обращением к
народным массам через школы и университеты и открыла перспективы для
современного образовательного государства в Европе -- понятно, что
католическая церковь никогда не намеревалась делать что-либо подобное. Она
не открыла знания миру со своим благословением, она выпустила их на свободу
по недосмотру. Римская церковь полагала себя наследницей не Римской
республики, но римского императора. Ее образовательной концепцией было не
освобождение знания, не приглашение принять участие в его поиске, но
подчинение разума. Два великих просветителя средневековья были вовсе не
служители церкви, это были монархи и люди государственного склада ума --
Карл Великий и английский король Альфред, которые воспользовались церковной
организацией для своих властных нужд. Но именно церковь обладала такой
организацией. Церковь и самодержец в своем соперничестве за власть
стремились склонить каждый на свою сторону помыслы простого человека. В
ответ на эти противоборствующие призывы и появился простой человек
современного типа, независимый и не связанный ни с каким официозом, со своим
собственным мнением.
Уже в XIII в., как мы видели, Папа Григорий IX и император Фридрих II
оказались вовлечены в беспощадный публичный обмен ударами. В то время уже
было ощущение, что должен прийти в мир новый судья -- выше, чем Папа или
монархия, уже были читатели и общественное мнение. Авиньонское пленение Пап
в XIV в. значительно стимулировало свободное суждение о власть имущих по
всей Европе.
Поначалу критика в адрес церкви непосредственно касалась вещей
нравственных и материальных. Богатство и роскошь высшего духовенства и
непомерные поборы, введенные папством, были главным поводом для
недовольства. И самые первые попытки вернуться к христианской простоте,
например, основание францисканского ордена, были не раскольническими
движениями, но движениями в духе возрождения. Позднее сложился более
глубокий и разрушительный критицизм, который повел наступление на
центральный пункт учения церкви и оправдание значимости священства, а именно
-- на таинство мессы.
Столкновение между древними и новейшими элементами христианства,
несомненно, только усилилось с предписанием целибата Папой Григорием VII
католическому духовенству в XI столетии. Восток знал религиозные обеты
воздержания не одну тысячу лет; на Западе на них смотрели с подозрением и
скепсисом.
В это время, в XIII и XIV вв., когда нордические народы начали
приобретать знания, читать, писать и стремиться к самовыражению, после
стимулирующего соприкосновения с достижениями арабов -- мы обнаруживаем, что
начинается куда более содержательная критика католицизма. Это была подлинная
интеллектуальная атака на священнослужителя и на ритуал мессы как
центральный момент религиозной жизни, сочетавшаяся с требованием вернуться
непосредственно к словам Иисуса, отображенным в Евангелиях.
Мы уже не раз упоминали англичанина Уиклифа, который перевел Библию на
английский язык, чтобы установить контравторитет римскому Папе. Он отверг
доктрину церкви о мессе как губительную ошибку, и в частности учение об
освященном хлебе, съедаемом во время этого обряда, который непостижимым
образом становится подлинным телом Христа. Мы не станем развивать здесь
вопрос пресуществления, как называется это мистическая трансформация
элементов в причастии,-- это тема для ученого-богослова, специалиста в этом
вопросе. Но совершенно очевидно, что любая доктрина, подобная католической,
делающая освящение элементов в причастии таинственным процессом, выполняемым
священником и только священником, при том, что причастие является
центральной потребностью религиозной системы,-- будет изо всех сил
увеличивать и подчеркивать значение священнослужителей.
Ей противостояла точка зрения типично "протестантская": что причастие
представляет собой просто съедание хлеба и питье вина в знак личного
воспоминания об Иисусе из Назарета, что полностью устраняло потребность в
рукоположенном священнике.
Сам Уиклиф не дошел до этой крайности. Он был священником и оставался
священником до конца жизни. Он придержи-
вался мнения, что Бог духовно, если не субстанционально, присутствует в
освященном хлебе, но его учение породило вопросы, которые повели людей
значительно дальше его позиций. С точки зрения историка, борьба Рима с
Уиклифом очень быстро стала началом того, что можно назвать борьбой между
рациональной, или правовой, религией, которая обращается к свободному разуму
и свободной совести человечества, и авторитарной, традиционной,
церемониальной, священнической религией. Крайние тенденции в этой непростой
борьбе стремились полностью лишить христианство, подобно исламу, всех
возможных атрибутов архаического жречества, использовать в качестве
авторитета только Библию и очистить от напластований, насколько это
возможно, изначальное учение Иисуса. В большинстве этих разногласий
христиане и в наши дни не достигли единой позиции.
Нигде сомнения Уиклифа не оказали такого влияния, как в Богемии. Около
1396 г. ученый чех Ян Гус прочитал в Пражском университете несколько лекций,
основанных на идеях великого учителя из Оксфорда. Гус стал ректором
Пражского университета, но его учение дало повод церкви для отлучения
(1412).
Это было во время "Великого раскола", непосредственно перед Собором в
Констанце (1414--1418), который созвали, чтобы обсудить постыдный
беспорядок, царивший в церкви. Мы уже рассказывали, как расколу был положен
конец с избранием Папы Мартина V. Этот собор стремился полностью
восстановить единство западного христианства. Но методы, которые избрали для
воссоединения, могут лишь неприятно поразить современного человека. Собор
постановил сжечь кости Уиклифа. Гуса обманом удалось вызвать в Констанц,
пообещав полную неприкосновенность, где его подвергли суду по обвинению в
ереси. Ему приказали отречься от некоторых из его взглядов. Он ответил, что
не сможет отречься, пока не будет убежден в их ошибочности. Тогда ему
объяснили, что его обязанность -- отречься, раз того требуют те, кто старше
его по сану, и обоснованность его убеждений тут ни при чем. Гус не
согласился с этим. Несмотря на неприкосновенность, обещанную императором,
его сожгли заживо (1415), и Ян Гус стал мучеником не столько за свое учение,
сколько за весь свободный разум и совесть человечества.
Суд над Яном Гусом яснее ясного выявил суть противоречий между
священником и антисвященником -- черную ненависть, которую питало
духовенство к свободомыслию. Сподвижник Гуса, Иероним Пражский, был сожжен в
следующем году.
Ответом на этот вызов церкви стало восстание гуситов в Богемии (1419),
первое в серии религиозных войн, которыми отмечен переломный период
западного христианства. В 1420 г. Папа Мартин V издал буллу, призывавшую к
крестовому походу, "дабы со-
крушить виклифитов, гуситов и прочих еретиков в Богемии". Привлеченные
этим приглашением, бродяги Европы -- оставшиеся без найма солдаты удачи,
всякое отребье разного пошиба, объединились против отважной страны. Но в
Богемии они встретили куда больше испытаний и меньше наживы, чем ожидали эти
крестоносцы. Предводителем восставших был выдающийся полководец Ян Жижка
(1360--1424). Гуситы вели свои внутренние дела с невиданным до той поры
демократизмом, и вся страна горела желанием поквитаться за смерть Яна Гуса.
Крестоносцы подступили к Праге, но не смогли взять ее, затем последовало еще
несколько поражений, которые закончились тем, что крестоносцам пришлось
отступать из Богемии. Следующий крестовый поход (1421) оказался не более
успешным. Затем провалились еще два. Затем, к несчастью для гуситов, у них
появились внутренние разногласия. Воспользовавшись этим, ободренные
крестоносцы, собравшиеся под знамена пятого похода (1431), пересекли границу
под предводительством маркграфа Бранденбургского Фридриха.
Армия этих крестоносцев насчитывала самое меньшее 90 тысяч пехоты и 40
тысяч всадников. Напав на Богемию с запада, они первым делом обложили город
Тахов. Однако, потерпев неудачу под стенами укрепленного города, они
обрушились на городок Мост. Там, как и в окружающих деревнях, они устроили
немыслимую в своей жестокости расправу над местными жителями, большая часть
которых была абсолютно невиновна по отношению к любой теологии.
Крестоносцы, двигаясь медленным маршем, проникали все далее в глубь
Богемии, пока не достигли окрестностей города Домажлице. "Было три часа
пополудни 14 августа 1431 года, когда крестоносцы, ставшие лагерем на
равнине возле Домажлице, получили известие, что приближаются гуситы, ведомые
Прокопом Великим. Хотя богемцев отделяли от них четыре мили, уже слышны были
грохот боевых возов и песня "Все мы воины Христовы", которую пело их
войско". Воинственный настрой крестоносцев стал улетучиваться с
поразительной быстротой. Лютцов описывает, как папский представитель и
герцог Саксонский поднялись на холм, откуда удобнее было наблюдать за полем
боя. Но они обнаружили, что лагерь немцев был в полном замешательстве и ни о
каком бое речь уже не идет. Всадники на полном скаку уносились во всех
направлениях, и громыхание пустых фургонов почти заглушило звуки песни
гуситов. Крестоносцы бросили даже награбленное. Подоспел и посланник от
маркграфа Бранденбургского -- тот настоятельно советовал бежать, удержать
войска не было никакой возможности. Теперь они представляли опасность даже
для своих, и папскому представителю довелось провести неприятную ночь,
прячась от них в лесу... Так окончился крестовый поход против Богемии.
В 1434 г. гражданская война вспыхнула уже между гуситами, и в ней
крайнее и наиболее героическое крыло потерпело поражение. В 1436 г. наспех
было заключено соглашение между Базельским собором и умеренными гуситами, по
которому Богем-
ской церкви было позволено ввести определенные отличия от общей
католической обрядности, которые сохранялись до самого времени немецкой
Реформации XVI в.
Раскол среди гуситов был вызван уклоном наиболее крайней его части в
сторону примитивного коммунизма, что встревожило богатую и влиятельную
чешскую знать. Сходные тенденции проявились и в среде английских уиклифитов.
Для них вполне естественным было следовать учению о равенстве и братстве
всех людей, которое непременно появляется, как только делается попытка
вернуться к основам христианства.
Развитие этих идей еще больше подтолкнуло ужасное бедствие, которое
распространилось по свету, обнажив сами основания общества,-- эпидемия чумы
невиданной прежде силы. Ее называли Черной смертью, и она более всех других
зол едва не привела к полному исчезновению человеческого рода. Она унесла
несравнимо больше жизней, чем чума эпох Перикла или Марка Аврелия, или волны
чумы времени Юстиниана и Григория Великого, что расчистило путь лангобардам
в Италию. Она зародилась где-то в южной России или Центральной Азии и через
Крым на генуэзском корабле была завезена в Геную и Западную Европу. Чума
проникла через Армению в Малую Азию, Египет и Северную Африку. Англии она
достигла в 1348 г. Две трети студентов в Оксфорде умерли. Как принято
считать, от двух третей до половины населения Англии вымерло в это время. Не
меньшее число смертей было и в остальной Европе. Эпидемия унесла около
двадцати миллионов жизней.
На Востоке чума не обошла стороной Китай, где умерло, как мы узнаем из
китайских хроник, тринадцать миллионов человек. Эта чума достигла Китая,
вероятно, через тридцать-сорок лет после того, как она была впервые отмечена
в Европе. Переносчиками чумы, смертельно опасного для человека заболевания,
являются табарганы и другие мелкие грызуны, обитающие в прикаспийских
степях. В Китае общественный разлад привел к тому, что без присмотра
оказались насыпи по берегам рек и как следствие огромные наводнения стали
опустошать густонаселенные земледельческие районы.
Никогда прежде человечество не получало такого ясного предупреждения
прекратить вражду и искать знания, объединившись против темных сил природы.
Все зверства Хулагу и Тамерлана были ничто в сравнении с Черной смертью.
Именно это бедствие дало толчок крестьянским войнам XIV в. С эпидемией
чумы значительно сократилось число работников и количество товаров. Богатые
аббатства и монастыри, владевшие огромными земельными угодьями, знать и
состоятельные купцы, понятия не имевшие о законах экономики, не понимали,
что безрассудно выжимать все соки из труженика в это время всеобщих
трудностей. У них на глазах шли прахом их богатства, зарастали травой их
поля, а в ответ они принимали жесточайшие законы, чтобы принудить людей к
работе, нисколько при этом не повышая оплату, и не дать им уйти в поисках
лучших заработков. Вполне естественно реакцией на это стал новый бунт против
системы общественного неравенства, которая до того времени оставалась
неоспоримой как созданный Богом порядок вещей.
Плач бедняка вылился в грозные слова "безумного священника из Кента",
как называет его аристократичный Фруассар*. Этим "безумцем" был проповедник
Джон Болл, который впервые на всю Англию заявил о равенстве от природы всех
людей и о правах человека. Двадцать лет (1360--1381) он находил слушателей
для своих проповедей, невзирая на отлучение и тюрьмы, среди крепких
йоменов**, которые собирались на церковных погостах по всему Кенту.
"Люди добрые,-- обращался проповедник к своим слушателям,-- не будет
спокойной жизни в Англии до тех пор, пока все имущество не станет общим и
пока будут простолюдины и знать. По какому праву те, кого мы зовем
господами, считаются благороднее, чем мы? Какими трудами стяжали они это
право? Почему же они держат нас в ярме? Если у всех у нас одни отец и мать,
Адам и Ева, как они скажут и чем докажут, что они лучше нас,-- не тем ли,
что мы в поте липа добываем для них, а они тратят в своей гордыне? Они одеты
в бархат, кутаются в меха и в горностаи, а мы прикрываем наготу лохмотьями.
У них на столе вино, кушанья и белый хлеб, а нам -- овсяная лепешка пополам
с отрубями и вода, чтобы напиться. У них праздность и красивые дома, нам --
муки и тяжкий труд, в зной и в непогоду. А ведь нами и нашим трудом эти люди
пополняют свой достаток". Фатальным для всей средневековой системы духом
дышал народный стишок, выражавший суть уравнительного учения Джона Болла:
"Когда Адам пахал, а Ева пряла, кто дворянином был тогда?"
Крестьянское восстание в Англии было подавлено после того, как Уота
Тайлера, предводителя восставших, предательски убил мэр Лондона во время их
переговоров с молодым королем Ричардом III (1381).
"Коммунистическая" сторона гуситского движения была частью той же
системы народного неповиновения. Несколько ранее
ФруассарЖ. (ок. 1337--после 1404) --французский придворный поэт и
хронист. '* То есть свободных крестьян.

восстания крестьян в Англии произошла французская Жакерия (1358) --
восставшие французские крестьяне жгли замки и опустошали окрестности. Спустя
столетие такие же волнения охватили Германию, вылившись в несколько
кровопролитных Крестьянских войн. Они начались ближе к концу XV в. В случае
Германии экономические и религиозные причины этих народных волнений сплелись
еще более явно, чем в Англии.
Одним из наиболее заметных этапов общественных беспорядков в Германии
было восстание анабаптистов. В Виттенберге в 1521 г. объявилась секта
анабаптистов. Возглавляли ее три "пророка", и в 1525 г. приверженцы этой
секты взбунтовались. Между 1525 и 1532 гг. бунтари удерживали в своей власти
город Мюнстер в Вестфалии, где постарались в полной мере осуществить свои
религиозно-коммунистические идеи. Восставших осадил епископ Мюнстерский, и
тяготы осадного положения привели к тому, что настоящее безумие овладело
городом. Были, как говорят, случаи людоедства, а вождь анабаптистов Иоанн
Лейденский (1509-- 1536), прибрав к рукам власть в городе, объявил себя
наследником царя Давида и по примеру этого царя стал многоженцем. После
сдачи города епископ-победитель отдал приказ подвергнуть предводителей
анабаптистов самым ужасным пыткам, а затем казнить на рыночной площади. Их
изуродованные тела вывесили в клетях на церковной колокольне, чтобы весь мир
увидел, что в Мюнстер снова вернулись закон и порядок...
Восстания трудящихся низов западноевропейских стран в XIV и XV в.
оказались более серьезными и влиятельными, чем какие-либо из народных
волнений, прежде отмеченных в истории. Ближайшими по времени к ним были
некоторые исламские "коммунистические" движения в Персии. В Нормандии около
1000 г. было крестьянское восстание, и было движение багаудов в поздней
Римской империи, но все они не сравнимы по своим масштабам с этим новым
общественным подъемом. Эти восстания показали, что в обществе появился новый
настрой, совершенно отличный от безразличия и апатии крестьян и земледельцев
в первоначальных регионах цивилизации или от анархистской безнадежности
крепостных и рабов -- работников римских капиталистов.
Развитие свободной дискуссии в этот век духовного брожения получило
новый мощный импульс с появлением книгопечатания. Сам способ печатания,
долгое время остававшийся невостребованным, получил новую жизнь благодаря
знакомству с бумагой,
которая была заимствована с Востока. По-прежнему непросто решить, кому
принадлежит первенство в применении такого нехитрого приема, как печатание,
чтобы копировать и множить книги. Этот вопрос не стоит того, чтобы по его
поводу ломались копья. Предположительно, первой была все-таки Голландия. В
Харлеме некто Костер печатал с наборного шрифта в период до 1440 г. Примерно
в то же время в Майнце печатал книги и Гутенберг. К 1465 г. печатные станки
появились в Италии, а в 1477 г. Кэкстон* поставил свой станок в
Вестминстере. Первая венгерская печатная книга датируется 1473 г. Но задолго
до этого времени в ходу было частичное использование печатных букв.
Заглавные буквы некоторых манускриптов XIII в. уже совершенно определенно
являются оттисками с деревянных печатей.
Намного важнее то, где впервые начали делать бумагу. Едва ли будет
преувеличением сказать, что именно благодаря бумаге стало возможным
Возрождение Европы. Первыми бумагу научились делать в Китае, где ее
использовали примерно со II в. до н.э. В 751г. китайцы напали на
мусульман-арабов в Самарканде; китайцев удалось прогнать, а среди пленных
оказались несколько искусных мастеров -- изготовителей бумаги, которые и
научили этому арабов. Сохранились арабские манускрипты на бумаге, начиная с
IX в.
В Европу производство бумаги пришло либо через Грецию, либо как
результат захвата бумажных мастерских, принадлежавших маврам, во время
Реконкисты, когда христиане отвоевывали Испанию. Однако в руках испанцев это
умение постепенно вырождалось и едва не сошло на нет. Хорошую бумагу в
Европе стали делать только к концу XIII в., и первенство здесь уже
принадлежало Италии. Только к XIV в. с производством бумаги познакомились в
Германии, и лишь к концу этого века бумага стала достаточно дешевой, чтобы
печатание книг могло приносить прибыль. Тут естественно и неизбежно
подоспело книгопечатание, и с ним интеллектуальная жизнь мира вступила в
новую и куда более энергичную фазу. Из ручейка, который тек от сердца к
сердцу, она стала полноводным потоком, объединившим в себе тысячи, а затем
многие сотни тысяч свободных сердец.
Прямым результатом этого нововведения, книгопечатания, стало появление
множества экземпляров Библии. Еще одним результатом было удешевление
учебников. Быстро стала распространяться грамотность. Книг не только стало
больше -- их печатали таким образом, чтобы легче было их читать и
соответственно понимать. Вместо того чтобы разбирать порой сложный почерк
написанного текста, а затем вникать в его смысл, читатель теперь мог сразу
читать и обдумывать прочитанное. По мере того как чтение становилось все
легче, росла и читающая публика. Книга
* Кэкстон У. (1422--1491) -- английский первопечатник и издатель.
перестала быть тайной за семью печатями или игрушкой в дорогой оправе.
Книги стали писать для того, чтобы их могли читать обычные люди.
С XIV в. начинается подлинная история европейской литера туры. Мы
видим, что местные диалекты стали быстро сменяться общеупотребительными
итальянским, английским, французским, испанским языками и несколько позже --
немецким язы ком. Эти языки стали литературными языками многих стран; с ними
стали работать, шлифовать в непрерывном использовании, в них открыли силу и
точность. Им, в конечном итоге, стало вполне по силам выносить груз
философской дискуссии, как греческому языку и латыни.
Этот раздел мы посвятим некоторым общим моментам развития религиозных
представлений XV и XIV в. -- необходимому вступлению к политической истории
XVII и XVIII в., о чем вскоре пойдет речь.
Нам нужно четко различать две полностью отличные системы оппозиции
католической церкви, которые на первый взгляд не так просто отделить одну от
другой. Церковь теряла свое положение в глазах правителей, в глазах людей
богатых и влиятельных. Ей также все меньше верили и все меньше доверяли
простые люди. Падение духовной силы католичества вызвало вполне однозначный
ответ у правящего и имущего класса: он стал с негодованием сопротивляться
вмешательству церкви в свою политику, ее претензиям на верховенство над
светской властью, праву собирать налоги и освобождать от вассальной присяги.
Светская власть перестала уважать церковную власть и ее собственность.
Эта непокорность правителей и королей существовала на протяжении всего
средневековья, но только в XVI в., когда церковь открыто встала на сторону
своего давнего антагониста -- императора, когда она предложила ему поддержку
и сама приняла его помощь в кампании против ереси,-- только тогда короли и
князья всерьез задумались над тем, чтобы отделиться от церковного сношения с
Римом и дать самостоятельный статус отколовшимся от католичества
национальным церквам. Они никогда не пошли бы на это, если бы не были
уверены, что влияние церкви на народные массы ослабело.
Мятеж светских правителей в своей основе являлся нерелигиозным мятежом
против всеобъемлющего правления церкви. Его предвосхитил император Фридрих
II посланиями к собратьям-королям. Мятеж народа против церкви, напротив,
носил в своей
основе религиозный характер. Простые люди отказывались принять не силу,
но слабость церкви. Им нужна была неустрашимая в своей праведности церковь,
которая оказала бы им поддержку и сплотила их против несправедливости
сильных мира сего. Народные движения против церкви были направлены не на
избавление от церковного контроля, но за более полный и всеобъемлющий
церковный контроль -- но контроль именно религиозный, духовный и никакой
более. Простые люди отвергали Папу не потому, что он был религиозным главой
мира, но потому, что он им не был, потому что римский Папа был богатым
светским государем, когда ему следовало быть их духовным лидером.
Противоборство в Европе, начиная с XIV в., имело три составляющие.
Правители хотели использовать народные силы против Папы и при этом не дать
этим силам стать слишком могушественными в ущерб своему собственному
могуществу и славе. Долгое время церковь стучалась в двери то к одному
государю, то к другому в поисках союзника, не понимая, что потерянный
союзник, который был ей так нужен,-- это уважение народа.
Этот тройной аспект в духовных и нравственных конфликтах, которые
происходили в XIV, XV и XVI вв., привел к тому, что последовавшие перемены,
те перемены, которые принято называть Реформацией, также имели три стороны.
Была Реформация с позиции королей, которые стремились остановить поток денег
в Рим и захватить духовную и образовательную власть и имущество церкви в
своих владениях. Была Реформация с позиции народа, который стремился сделать
христианство силой в борьбе с несправедливостью и в особенности с
несправедливостью богатых и знатных. И, наконец, была Реформация в самой
церкви, предтечей которой был св. Франциск Ассизский, стремившийся возродить
праведность церкви и с этой праведностью -- ее силу.
Реформация королевская приняла форму замещения Папы королем. Теперь
король сам мог стать во главе религиозной организации и наблюдать за
духовной жизнью своих подданных. У королей не было ни намерения, ни желания
содействовать освобождению частного мнения своих подданных в вопросах
религии, особенно когда перед их глазами были наглядные примеры гуситов и
анабаптистов. Они стремились установить зависимые от престола национальные
церкви. После того как Англия, Шотландия, Швеция, Норвегия, Дания, Северная
Германия и Богемия отпали от католичества, их короли, князья и правящая
верхушка постарались направить недовольство масс в нужное им русло. Они
позволяли ровно столько реформации, сколько нужно было, чтобы порвать с
Римом. Всему же, что выходило за эти
пределы, любому опасному прорыву к изначальному учению Иисуса или
прямой интерпретации Библии, они противились. Один из наиболее типичных и
успешных результатов такого компромисса -- англиканская церковь. Она
по-прежнему отправляет церковные таинства и сохраняет освященное
духовенство, но во главе ее структуры находится королевская особа. Несмотря
на то что различные мнения могут свободно высказываться на нижнем, наименее
преуспевающем уровне ее духовенства, эти мнения никогда не станут
влиятельными и авторитетными.
Реформация народная существенно отличалась от Реформации на королевский
и княжеский манер. Мы уже говорили о том, каковы были некоторые результаты
реформационного движения в Богемии и Германии. Духовный подъем, затронувший
самые широкие массы народа, в отличие от Реформации королей, был более
искренним, более прочным и не всегда организованным и успешным. Очень
немногим религиозно настроенным людям хватало решимости признать, что они
отделились от всякого рода авторитарных учений и теперь полагаются только на
свои разум и совесть. Для этого необходима была редкая сила духа. Простой
человек в Европе этого периода стремился опереться на свое новое
приобретение -- Библию -- как контравторитет по отношению к церкви.
Так обстояло дело с признанным лидером немецкого протестантизма --
Мартином Лютером (1483--1546). По всей Германии и по всей Западной Европе
люди корпели над строчками недавно переведенных и отпечатанных Библий,
постигая смысл Левита, Песни Песней, Откровения св. Иоанна Богослова --
таких необычных и трудных для понимания книг -- и, конечно же, простых и
вдохновляющих слов Иисуса из Назарета. Естественно, что это чтение приводило
к необычным взглядам и причудливым истолкованиям. Удивительно, что они не
оказались еще необычнее и причудливее. Но человеческий разум настойчив и
избирателен. Большинство тех, кто принялся за изучение Библии, отбирали из
Библии то, что принимала их совесть, и опускали ее загадки и противоречия.
Везде в Европе, где основывались новые протестантские церкви королей,
оставался незадействованный и очень активный остаток протестантов, которые
противились тому, чтобы за них решали, как будет выглядеть их религия. Это
были нонконформисты -- самые разнообразные секты, которые объединяла разве
что решимость сопротивляться авторитарной религии, будь то религия Папы или
государства. В Германии нонконформизм был преимущественно подавлен князьями;
в Великобритании он сохранил и силу, и многообразие своих убеждений. Многие
различия в поведении немецкого и британского народов, как видится, восходят
к относительному подавлению свободомыслия в Германии.
Скажем теперь несколько слов о третьей стороне Реформации, Реформации в
самой церкви. Эти процессы начались уже в XII и XIII вв., с появлением
"черных" и "серых" братьев. В XVI в. -- тогда, когда потребность в нем была
сильнее всего,-- появился новый импульс того же рода. Это было основание
"Общества Иисуса" Иньиго Лопесом де Рекальде, более известным теперь как
святой Игнатий Лойола (14917--1556).
В начале своего пути Игнатий, неистовый молодой испанец, питал страсть
к дерзким выходкам и стремление производить впечатление на окружающих. Он
был умен и находчив и успел прославиться своими неуемными любовными
похождениями. В 1521 г. французы отобрали у Карла V город Памплону в
Испании. Среди защитников города был и Игнатий. Ему ранило ноги пушечным
ядром, и так он попал в плен. Одна нога неправильно срослась, ее пришлось
снова ломать, и эта сложная и болезненная операция едва не стоила молодому
испанцу жизни. Игнатий получил последнее причастие, но в ту же ночь ему
стало лучше, и он пошел на поправку. Однако ему предстояло смириться с
жизнью, в которой он, вероятно, навсегда останется калекой.
Приключение с религиозной подоплекой все больше овладевало его
помыслами. Он представлял себе некую знатную даму -- как он, несмотря на
свое увечье, добивается ее благосклонности удивительным поступком. Иногда он
мечтал о том, как он неким небывалым способом становится Рыцарем Христа.
Предаваясь этим фантазиям. Игнатий проводил ночи без сна, и в одну из таких
ночей, по его собственным словам, перед ним предстала новая знатная дама. В
видении ему явилась непорочная Дева Мария с младенцем Христом на руках. "В
ту же минуту им овладело отвращение ко всем прежним греховным поступкам,
которые он совершал в своей жизни". Он принял решение оставить все помыслы о
земных женщинах и вести жизнь, полную чистоты и преданности Матери Божьей.
То, как он принял этот обет, выдает в нем соотечественника Дон Кихота.
Игнатий покинул лазарет и бесцельно скитался по свету -- без гроша в
кармане, калека-солдат, у которого остались только руки и мул, на котором он
ехал. Попутчиком его оказался один мавр. Они ехали вместе и разговаривали, и
постепенно речь зашла о религии. Мавр оказался образованным, не лез за
словом в карман, наговорил оскорбительных слов о Деве Марии, на которые
Игнатий не нашелся что ответить, и, довольный собой, покинул Игнатия. Юный
Рыцарь Непорочной Девы горел от стыда и негодования. Он не знал, как ему
поступить -- догнать мавра и убить его или же продолжать паломничество,
которое он задумал. На развилке дорог он доверил выбор своему мулу; тот
повез его прочь от мавра.
Добравшись до бенедиктинского аббатства возле Манресы, он последовал
примеру бесподобного героя средневекового рыцарского романа Амадису
Галльскому, оставшись во всенощном
бдении перед алтарем Непорочной Девы. Потом он подарил своего мула
аббатству, отдал свое мирское платье нищему, оставил шпагу и кинжал на
алтаре и переоделся во власяницу и пеньковые сандалии. Затем он направился в
ближайший странноприимный дом, где предался самобичеванию и крайностям
аскезы. Неделю Игнатий постился, отказавшись от всякой еды. Затем он
отправился в паломничество в Святую Землю.
Несколько лет он провел в странствиях, поглощенный мыслями основать
некий новый орден религиозного рыцарства, однако не представлял, с чего
начать осуществление этого замысла. Ему все более очевидной становилась его
собственная неграмотность. Инквизиция, которая начала проявлять интерес к
его необычному поведению, запретила ему любые попытки учить других, пока он
сам не посвятит учебе по меньшей мере четыре года. Инквизиция породила
столько жестокости и нетерпимости, что приятно отметить: с этим импульсивным
и склонным к фанатизму молодым энтузиастом она обошлась снисходительно и
разумно. Она смогла разглядеть за его порывами возможную пользу; она увидела
и опасности его невежества.
Игнатий учился, среди прочего, в Саламанке и Париже. Его рукоположили в
священники в 1538 г., а годом позднее воплотилась в жизнь его давняя мечта
об Ордене, который получил при основании название "Общество Иисуса". Как и
Армия Спасения в современной Англии, этот орден самым непосредственным
образом перенес богатые армейские традиции организации и дисциплины в
практику религии.
Игнатию Лойоле, основателю ордена иезуитов, было сорок семь; это был
уже другой человек, мудрее и сильнее того юнца, который копировал Амадиса
Галльского и проводил бессонные ночи в аббатстве в Манресе. Миссионерская и
образовательная организация, которую он создал и поставил на службу Папе,
была одним из наиболее мощных орудий, которые когда-либо оказывались в
распоряжении церкви.
Иезуиты добровольно и целиком отдавали себя в распоряжение церкви.
Именно орден иезуитов принес христианство в Ки тай после падения династии
Мин; большинство миссионеров в Индии и Северной Америке также были
иезуитами. Их миссионерской работы с индейцами в Южной Америке мы еще
коснемся. Но главным достижением иезуитов было повышение уровня
католического образования. Их школы долгое время оставались наилучшими во
всем христианском мире. Они сделали католическую Европу более грамотной,
более уверенной в своей аргументации, заставив протестантскую Европу также
приложить образовательные усилия.
Возможно, когда-нибудь мы увидим новый орден иезуитов, призванный на
служение не Папе, а всему человечеству.
Одновременно с этими возросшими образовательными усилиями деятельность
церкви также значительно улучшилась через прояснение ее доктрины и
реформирование организации, которые были проведены Тридентским собором. Этот
собор созывался с 1545 по 1563 гг. и его работа была не менее важна, чем
усилия иезуитов в прекращении беззакония и грубых ошибок, которые заставляли
европейские государства одно за другим отпадать от церковных сношений с
Римом. Перемены, которые Реформация пробудила внутри римско-католической
церкви, столь же велики, как и перемены, осуществленные протестантскими
церквями, которые отделились от матери-церкви.
Больше мы не слышим ни о громких скандалах, ни о расколах. С другой
стороны, сильнее всего это сказалось на сужении католической доктрины.
Говоря о дальнейшей судьбе католичества, поневоле приходится перейти на
размеренный шаг. Периоды творческой энергии, связанные с именем Григория
Великого или такими Папами, как Григорий VII и Урбан II, больше не оживляют
наше дальнейшее повествование. Церковь пришла к тому состоянию, в котором
она находится и в наши дни: религиозная организация среди других религиозных
организаций. Скипетр выпал из рук Рима.
Читателю не следует полагать, что уничтожающая критика католической
церкви, печатание и изучение Библии были единственными или даже наиболее
важными среди интеллектуальных и духовных поисков XIV и XV вв. Это был
всенародный и наиболее заметный аспект интеллектуального возрождения,
которым отмечено то время. На фоне широкого участия в общественных процессах
народных масс развивались другие, не производившие немедленного переворота в
умах, но в конечном итоге более значимые интеллектуальные процессы. Мы
должны хотя бы вкратце упомянуть об их направлении и содержании. Они
начались задолго до того, как стали печатать книги, но именно книгопечатание
вывело их из неизвестности.
Мы уже говорили о первом появлении свободного разума, духа исследования
и точных утверждений в истории общества. С именем Аристотеля связаны первые
попытки систематизации знаний. Мы отмечали также краткий период научной
активности в Александрии. Начиная с этого времени сложные экономические,
политические и религиозные конфликты в Европе и За-
падной Азии подстегивали интеллектуальный прогресс. В этих регионах,
как мы уже видели, долгое время доминировали монархии восточного типа и
восточные религиозные традиции. Рим попытался перенять и отверг
рабовладельческий способ производства. Выросла и потерпела крушение по
причине своей внутренней слабости первая масштабная капиталистическая
система. Европа снова оказалась посреди всеобщего хаоса. Семитские народы
потеснили арийские и заменили эллинистическую цивилизацию по всей Западной
Азии и в Египте арабской культурой. Вся Западная Азия и половина Европы
оказались под властью монголов. Лишь к XII--XIII вв., как мы видели,
интеллект арийских народов снова открыл путь к ясному самовыражению.
Далее мы видели, как начинают появляться университеты в Париже,
Оксфорде, Болонье, все значительнее становится философская дискуссия. По
форме она в основном посвящена вопросам логики. Основа этой дискуссии --
учение Аристотеля, но не все, что осталось после него, а лишь его логика.
Позднее его труды станут более доступны через латинские переводы их
арабского варианта, с комментариями Аверроэса. Кроме этих плохих переводов
Аристотеля, Западная Европа почти ничего не читала из греческой философской
литературы вплоть до XV в.
Артистический Платон -- в отличие от научного Аристотеля -- был почти
неизвестен. Европе достался греческий критицизм без греческого творческого
импульса. Известны были лишь некоторые авторы-неоплатоники, но неоплатонизм
имеет такое же отношение к Платону, как "христианская наука" -- к
ортодоксальному христианству.
С некоторых пор дискуссия средневековых "схоластов" снискала славу
скучной и бессодержательной. Это совершенно не так. Схоластам приходилось
прибегать к строго догматическому языку, потому что недреманное око иерархов
церкви, невежественных и нетерпимых, повсюду выискивало ересь.
Схоластической философии недоставало той ясности, которую несет в себе
бесстрашие мысли. Она зачастую говорила иносказательно о том, чего не
отваживалась сказать в открытую. Но занималась она фундаментально важными
вещами, и это была долгая и необходимая борьба, чтобы выправить некоторые
присущие человеческому разуму изъяны; многие по-прежнему продолжают блуждать
в потемках из-за пренебрежения теми вопросами, которые обсуждали схоласты.
Основным спором средневековья был спор между "реалистами" и
"номиналистами". Реалисты в своих рассуждениях значительно превзошли обычную
человеческую склонность преувеличивать значимость класса. Они стояли на том,
что в каждом имени есть нечто, что содержит в себе зерно подлинной
реальности.
К примеру, они сказали бы, что существует некий типичный "европеец",
идеальный европеец, который гораздо более реален, чем каждый индивидуальный
европеец. Каждый отдельный европеец, получается, есть искажение, отклонение,
ухудшенный экземпляр этой более глубокой реальности. Напротив, номиналисты
были бы убеждены, что единственно реальны именно индивидуальные европейцы,
что само имя "европеец" -- не более чем имя, применимое ко множеству
отдельных случаев.
Так что пока на рыночных площадях и в заботах повседневной жизни люди
задавали друг другу вопросы о нравственности и праведности духовенства, об
оправданности и уместности целибата и о справедливости папской десятины,
пока в теологических кругах занимались поисками ответов на сложные вопросы
пресуществления, божественности хлеба и вина в мессе, в исследованиях и
лекционных залах постепенно обретала плоть и кровь куда более масштабная
критика методов и учения католицизма.
Мы не станем оценивать здесь значимость для этого процесса таких
средневековых схоластов, как Пьер Абеляр (1079--1142), Альберт Великий (ок.
1193--1280) и Фома Аквинский (прибл. 1225--1274). Они стремились перестроить
католичество на основаниях более здравой аргументации; и они склонялись к
номинализму. Основными их критиками и последователями были Дуне Скот (ок.
1266--1308), францисканец из Оксфорда, судя по прилежности и взвешенности
суждений,-- шотландец, и англичанин Уильям Оккам (ок. 1285--1349).
В трудах этих более поздних схоластов, как и у Аверроэса, проводилось
четкое различие между богословской и философской истиной; они вознесли
богословие на вершину пьедестала, однако оттуда оно уже не мешало заниматься
исследованием. Дуне Скот объявил, что невозможно умозрительными
рассуждениями доказать существование Бога или Троицы, или достоверность акта
Творения. Оккам еще более настаивал на этом отделении теологии от
практической истины -- отделении, которое помогло научному познанию
освободиться от догматического контроля.
Более же поздние поколения, которые сполна воспользовались плодами
свободы, добытой для них этими схоластами, и не зная, кто были первопроходцы
этой свободы, оказались настолько неблагодарны, что сделали имя Скота
нарицательным для тупости,-- отсюда наше английское "dunce", тупица.
Особый и неповторимый гений выделяет из всех его современников Роджера
Бэкона (ок. 1214--1292), также англичанина. Он был оксфордским францисканцем
и самым что ни есть типичным англичанином -- несдержанным, нетерпеливым,
честным и проницательным. Он на два века опередил свое время.
Вот как о нем пишет Г. О. Тейлор*:
"Жизненный путь Бэкона превратился в духовную трагедию, в полном
соответствии с законами трагического жанра: герой должен обладать
величественным и благородным характером, но не безупречным, чтобы
трагический финал был следствием изъянов характера, а не стечения
обстоятельств. Бэкон дожил до глубокой старости и в преклонные годы, как и в
молодые, сохранял преданность предметному знанию. Его поиску знаний, который
не всегда сводился лишь к ученой аудитории, не раз препятствовал Орден, к
которому имел несчастье принадлежать этот мятежник. Столь же фатально его
достижения оказались подвержены внутреннему искажению из-за тех принципов,
которые он перенял от своего века. Но на Бэконе остается ответственность за
его восприятие событий текущих; и поскольку его взгляды натолкнулись на
недоверие собратьев-францисканцев, своим нравом Бэкон сам навлек на свою
голову враждебность Ордена. Обходительность и умение убеждать были
необходимы тому, кто хотел поразить своих ближних столь необычными, как его,
суждениями -- ведь на дворе был тринадцатый век -- чтобы избежать
преследований из-за них.
Бэкон не щадил именитых особ, ни живых, ни почивших, рубил с плеча,
часто неоправданно и несправедливо. О его жизни мало что известно, разве что
с его собственных слов и со слов знавших его, но и этого недостаточно для
самого сжатого пересказа. Родился, учился в Оксфорде, отправился в Париж,
учился, ставил опыты, снова в Оксфорде, теперь уже францисканец. Учится,
учит, подозревается своим Орденом, его снова отправляют в Париж, держат под
наблюдением. Получает письмо от римского Папы, пишет, пишет, пишет -- три
наиболее известные свои работы. Снова в беде, на долгие годы заточен в
тюрьму, снова на свободе, и умирает, умирает весь целиком, и телом и славой
-- чтобы возвратиться своими трудами, да и то лишь отчасти, через пять
столетий".
Основное содержание этих "трех наиболее известных работ" -- неистовая и
совершенно бескомпромиссная атака на невежество и ограниченность своего
времени в сочетании со множеством догадок, как будет протекать грядущий рост
знаний. Страстно утверждая необходимость эксперимента и собирания знаний, в
нем словно оживает дух Аристотеля. "Эксперимент, эксперимент" -- таков девиз
Роджера Бэкона.
Но и самого Аристотеля Роджер Бэкон также не щадил, и вы шло так
потому, что люди, вместо того, чтобы смело обратиться к фактам, засели над
книгами и углубились в чтение плохих латинских переводов -- единственным,
что было доступно тогда из трудов учителя. "Будь моя воля,-- писал Роджер
Бэкон,-- я бы сжег все книги Аристотеля, читать их -- значит терять время,
плодить ошибки и растить невежество" -- мнение, которое, вероятно, повторил
бы и сам Аристотель, окажись он в том мире, где его труды не так читали, как
боготворили, и в самых недостоверных переводах.
* Тейлор Генри Осборн. "Средневековый разум".
И через все, написанное Бэконом, временами завуалировано из-за
необходимости хотя бы видимо подстроить свои взгляды под всевозможные
ортодоксии, из страха тюрьмы, звучит настойчивый призыв человечеству:
"Перестаньте следовать догмам и авторитетам -- оглянитесь вокруг себя!"
Он обличал четыре основных источника невежества: почтение к власти,
обычай, мнение невежественной толпы и тщеславие, гордое нежелание
переучиваться, к которому предрасположены все мы. Преодолей мы их, и все
силы природы станут на службу человечеству:
"Машины для плавания смогут обойтись без гребцов, так что огромные
корабли, способные плыть по реке или океану, управляемые одним человеком,
будут двигаться быстрее, чем если бы они приводились в движение множеством
людей. Таким же образом можно будет делать экипажи, так что и без тягловых
животных они будут двигаться cum impetu inaestimabili какими мы представляем
боевые колесницы, на которых сражались в древности. Станут возможны и
летающие машины, а человек, заняв место посередине летательной машины,
поворотом рычага заставит искусственные крылья поднять машину в воздух,
наподобие летящей птицы".
Оккам, Бэкон -- вот ранние предшественники начавшегося в Европе
великого движения от "реализма" к реальности. Какое-то время прежние
тенденции сопротивлялись натурализму новых номиналистов. В 1339 г. на книги
Оккама был наложен запрет, а номинализм был торжественно предан проклятию. И
даже в 1473 г. была предпринята попытка, запоздалая и безуспешная, принудить
учителей в Париже преподавать только реализм. И только в шестнадцатом веке,
с интеллектуальным ростом и книгопечатанием, движение от абсолютизма к
эксперименту стало массовым и один исследователь стал сотрудничать с другим.
На протяжении XIII и XIV вв. эксперименты, проводимые с материальными
предметами, становились все многочисленнее. Люди добывали все новые знания,
но пока еще не было взаимосвязанного и поступательного продвижения. Работа
проводилась в одиночку и в глубокой тайне. Традицию обособленного
исследования Европа переняла у арабов, и теперь в лабораториях, оберегая
свои находки и открытия от соперников, трудились алхимики. И напрасно
современные авторы излишне спешат с насмешками в адрес алхимиков. Они были в
самой тесной связи с мастерами, работавшими по железу и стеклу, с травниками
и лекарями той эпохи. Алхимики проникли во многие тайны природы, хотя на
самом деле искали не знаний, но силы. Они были одержимы "практическими
целями" -- как делать золото из более дешевых материалов, как достичь
бессмертия с помощью эликсира жизни и другими такого же рода приземленными
мечтами. По ходу своих исследований алхимики немало узнали о ядах,
красителях, металлургии и т. д. Они открыли различные
отражающие поверхности и смогли, в итоге, получить прозрачное стекло и
тем открыли дорогу к линзам и оптическим инструментам. Но как мы узнаем от
ученых, и чего до сих пор не в состоянии усвоить "прагматики", только когда
ищут знания ради них самих -- только тогда они приносят богатые и
неожиданные плоды, щедро одаряя ими своих слуг.
Те идеи, которые выразил Роджер Бэкон, стали приносить первые плоды в
новых знаниях и широте взглядов не ранее XV в. Затем, внезапно, с началом
нового XVI в., когда мир оправился от бури общественных потрясений, которые
последовали за массовыми эпидемиями XIV в., в Западной Европе засияло целое
созвездие имен, которое затмило наивысшие научные имена золотого века
Греции.
Одним из самых первых и самым великолепным в этом созвездии был
флорентиец Леонардо да Винчи (1452--1519), человек с почти фантастическим
видением действительности. Он был первым, кто понял подлинную природу
ископаемых окаменелостей. Леонардо да Винчи доверял свои наблюдения
запискам, которые не перестают и теперь восхищать нас. Он был убежден и в
осуществимости механического полета.
Еще одно великое имя -- поляк Коперник (1473--1543), который сделал
первый ясный анализ движения небесных тел и показал, что Земля движется
вокруг Солнца. Датчанин Тихо Браге (1546--1601), работавший в Пражском
университете, отказался принять эту теорию, но его астрономические
наблюдения оказались исключительно важны для его последователей, и особенно
для немца Кеплера (1571 -- 1630).
Галилео Галилей (1564--1642) был основателем науки механики. До времени
Галилея господствовало убеждение, что если один предмет весит в тысячу раз
больше другого, то и падать он будет в тысячу раз быстрее. Галилей оспорил
это убеждение, но вместо того, чтобы изложить свои доводы как схоласт и
джентльмен, он подверг это мнение беспристрастному испытанию -- сбросил два
неравных груза с верхней галереи падающей Пизанской башни к ужасу ученых
эрудитов.
Галилей также сконструировал первый телескоп и развил астрономические
взгляды Коперника. Однако церковь в этот раз отважно приняла вызов. Поверить
в то, что Земля меньше Солнца и второстепенна в сравнении с Солнцем,
полагала церковь, значит ни во что не ставить человека и христианство. Так
что Галилею пришлось вернуть Землю на место как неподвижный центр Вселенной.
Тюремное заключение, а затем церковная епитимья -- три года подряд раз в
неделю читать семь покаянных псалмов -- таков был приговор семерых
кардиналов, принимавших его отречение.
Ньютон (1642--1727) родился в год смерти Галилея. Открыв закон
тяготения, он создал ясное научное представление видимой Вселенной. Но с
Ньютоном мы уже переносимся в XVIII в., слишком далеко от нашей нынешней
главы.
Среди более ранних имен необходимо упомянуть прежде всего Уильяма
Гильберта (1544--1603) из Колчестера. Роджер Бэкон призывал к эксперименту,
Гилберт был первым, кто стал практиковать его.
Можно не сомневаться, что его опыты, главным образом в области
магнетизма, помогли сформировать представления Фрэнсиса Бэкона, барона
Веруламского (1561--1626), лорд-канцлера английского короля Якова I.
Фрэнсиса Бэкона называют отцом экспериментальной философии, хотя его вклад в
развитие научных исследований порой слишком преувеличивают. Он был скорее не
основателем, но апостолом научного метода. Более всего для науки сделала его
фантастическая книга "Новая Атлантида". В этой книге Фрэнсис Бэкон
причудливым языком изложил свое представление о некоем дворце изобретений,
величественном храме науки, где поиск знаний во всех областях организован по
принципу максимальной полезности.
Из этой утопической мечты выросло Лондонское Королевское общество,
основанное по указу короля Карла II в 1660 г. Основной заслугой этого
общества была и остается публикация научных и популярных работ. Его
образование отмечает решительный шаг от изолированного поиска к совместным
исследованиям, от тайных и одиночных изысканий алхимика к отрытому отчету и
свободному обсуждению, которыми живет современный научный процесс.
Долго спавшая наука анатомия ожила в работах Гарвея (1578-- 1657),
который доказал циркуляцию крови. Впоследствии голландец Левенгук
(1632--1723) сконструировал первый примитивный микроскоп, и перед людьми
открылся мир мельчайших живых существ.
И это лишь ярчайшие звезды среди растущего множества людей, которые с
XV в. и до наших дней, с возрастающими совместными усилиями и энергией,
освещают наше видение Вселенной и увеличивают нашу власть над условиями
нашей жизни.
Мы с такой полнотой осветили возвращение к научным исследованиям в
средние века ввиду их неоценимой значимости для человеческой жизни. В
исторической перспективе Роджер
Бэкон гораздо более значим для человечества, чем любой из монархов его
времени. Но современный мир по большей части ничего не знает о той работе,
которая протекала тогда, неприметно для стороннего взгляда, в студиях,
лекционных залах и алхимических лабораториях и которой предстояло вскоре
изменить все условия жизни. Церковь, конечно же, внимательно следила за тем,
что становилось достоянием общественности, но это беспокоило ее лишь в том
случае, когда явным было непочтение к ее основополагающим догмам. Церковь
давно постановила, что Земля -- это центр Божьего творения, а Папа --
назначенный самим Богом правитель Земли, и не стоит смущать представления
людей, настаивала церковь, каким-либо противоречащим учением. Как только она
вынудила Галилея отречься от своих взглядов и сказать, что Земля не
движется, ей этого было довольно. Церковь, кажется, не отдавала себе отчет,
чем это может грозить ей, если подтвердится, что Земля на самом деле
движется.
Очень значительные общественные сдвиги, так же как и интеллектуальные,
происходили в Западной Европе на протяжении этого периода позднего
средневековья. Но человеческий разум живее воспринимает события, чем
перемены; и люди тогда, как и теперь, по большей части продолжали
придерживаться своих традиций, несмотря на то, что обстановка вокруг них
изменялась.
В "Очерк", подобный этому, невозможно вместить все множество событий
истории, которые к тому же не слишком отчетливо демонстрируют основные
процессы человеческого развития, какими бы яркими и колоритными не были эти
события. Нам следует в первую очередь отметить неуклонный рост городов,
больших и малых, оживающую силу торговли и денег, постепенное восстановление
авторитета закона и обычая, возросшую безопасность жизни, подавление
непрерывных междоусобиц, которые продолжались в Западной Европе в период
между первым крестовым походом и XVI столетием.
О многом, что кажется таким важным в наших национальных историях, мы не
сможем сказать ни слова. У нас нет места для истории о возобновившихся
попытках английских королей завоевать Шотландию и утвердиться в качестве
королей Франции, о том, как английские норманны установили непрочное
владычество в Ирландии (XII век) и как Уэльс был присоединен к английской
короне (1282). Все средневековье Англия не прекращала попыток покорить
Шотландию и Францию. Было время, когда казалось, что Шотландия окончательно
завоевана, и когда английский король удерживал во Франции больше земель, чем
ее титулованный суверен (эпоха Столетней войны). В английских исторических
трудах часто представляют это так, будто Англия в одиночку пыталась
завоевать Францию и почти достигла этого. В действительности это было
совместным. усилием, предпринятым поначалу в союзе с фламандцами и
баварцами, а затем с влиятельным государством Бургундией, вассалом
французского короля, завоевать и разделить вотчину Гуго Капета.
Мы не сможем рассказать о том, как англичане бежали от шотландцев в
битве при Баннокберне (1314), о национальных героях Шотландии Уильяме
Уоллесе (ок.1270--1305) и Роберте Брюсе (король Шотландии в 1306-- 1329); о
сражениях при Креси (1346 г.), Пуатье (1356) и Азенкуре (1415) во Франции,
которые для англичан кажутся образцом их национальной доблести и в которых
упорным лучникам за несколько часов одного солнечного дня удалось посеять
панику в рядах закованных в латы французских рыцарей. Английского короля
Генриха V и то, как крестьянская девушка Жанна д'Арк, Орлеанская Дева,
изгнала англичан из своей страны (1429-- 1430) мы также оставим без
внимания, ибо каждая страна имеет подобные ценные для нее национальные
истории. Все они -- красочный гобелен в здании истории, но не стены здания.
Индия или Польша, Венгрия, Россия, Испания, Персия и Китай имеют свои
истории, которые могут сравниться или даже превзойти наиболее романтические
истории Западной Европы -- со столь же неутомимыми рыцарями, отважными
принцессами и героическими сражениями.
Не сможем мы рассказать сколько-нибудь детально и о том, как
французский король Людовик XI (1461 --1483), сын Карла VII, короля времени
Жанны д'Арк, усмирил Бургундию и заложил основы централизованной французской
монархии. Более значимым было то, что в XIII и XIV столетиях в Европе
появился порох -- подарок монголов, так что короли (в том числе Людовик XI)
и законность, опираясь на поддержку растущих городов, смогли сровнять с
землей замки полунезависимых разбойников -- рыцарей и баронов раннего
средневековья, и укрепить централизованную власть.
На протяжении этих столетий военная знать и рыцари, характерные для
периода варварства, медленно исчезают со страниц истории. Их поглотили
крестовые походы и династические войны, подобные Войне Алой и Белой розы в
Англии. Стрелы, выпущенные из длинных английских луков, пронзали их
насквозь, и пехота, вооруженная таким образом, вытеснила рыцарей с полей
сражений. Остались только их титулы -- сами они исчезли к XVI в. повсюду на
западе и востоке Европы, кроме Германии, где они превратились в наемников,
воинов-профессионалов.
Между XI и XV вв. в Западной Европе, и в особенности во Франции и
Англии, во множестве возводились своеобразные и прекрасные здания, соборы,
аббатства в готическом стиле. Мы уже отмечали его основные характеристики.
Этот замечательный архитектурный расцвет отмечает появление гильдий
ремесленников, тесно связанных в своих истоках с церковью. В Италии и
Испании снова начали строить красиво и свободно. Поначалу большинство этих
строений оплачивалось из средств церкви, затем начали строить короли и
богатые купцы. Рядом с церковью и замком появляются особняки и просторные
дома горожан.
Начиная с XII столетия, с оживлением торговли, по всей Европе
происходит значительное развитие городской жизни. Наиболее знаменитыми среди
европейских городов были Венеция с подвластными ей Рагузой и Корфу, Генуя,
Верона, Пиза, Флоренция, Неаполь, Милан, Марсель, Лиссабон, Барселона,
Нарбонн,
Тур, Орлеан, Бордо, Париж, Гент, Брюгге, Булонь, Лондон, Оксфорд,
Кембридж, Саутгемптон, Дувр, Антверпен, Гамбург, Бремен, Кельн, Майнц,
Нюрнберг, Мюнхен, Лейпциг, Магдебург, Вроцлав, Щецин, Гданьск, Кенигсберг,
Рига, Псков, Новгород, Висбю и Берген.
"Города на западе Германии между 1400 и 1500 гг. воплощали в себе все
достижения прогресса того времени, хотя с современной точки зрения многого
не хватало... Улицы по большей части были узкими и строились беспорядочно,
дома были в основном из дерева, почти каждый бюргер держал свой скот в доме,
и стадо свиней, которое утром выгонял на выпас городской пастух, составляло
неотъемлемую часть городской жизни". Чарлз Диккенс в своих "Американских
тетрадях" упоминает, что свиней держали на Бродвее в Нью-Йорке в середине
XIX столетия.
"Во Франкфурте-на-Майне после 1481 г. уже было противозаконно держать
свиней в Старом городе, хотя в Новом городе и Заксенхаузене этот обычай
сохранялся как само собой разумеющееся. Только в 1645 г., после того, как
провалом окончилась аналогичная попытка 1556 г., свинарники были снесены в
центральной части Лейпцига. Богатые бюргеры, которые порой принимали участие
в крупных торговых операциях, также были не менее состоятельными
землевладельцами и имели просторные внутренние дворы с внушительных размеров
амбарами внутри городских стен. Самые процветающие из них владели теми
великолепными патрицианскими домами, которыми мы восхищаемся и по сей день.
Но даже в старых городах большинство домов XV столетия исчезли. Только
изредка строения с выступающими деревянными деталями и нависающими верхними
этажами напоминают нам о стиле архитектуры, обычном в то время для домов
бюргеров. Значительная часть городского населения, которая жила
попрошайничанием или зарабатывала на пропитание трудом в городских
мастерских, обитала в убогих лачугах за пределами города; городская стена
часто была единой подпорой этих кособоких строений. Внутреннее убранство
домов, даже среди зажиточной части населения, было довольно скудным
сравнительно с современными представлениями. Готический стиль был столь же
мало приспособлен для тонких деталей предметов роскоши, насколько
великолепно он был приспособлен для возведения церквей и городских ратуш.
Влияние Ренессанса добавило многое к убранству жилого дома.
XIV и XV столетия стали свидетелями строительства многочисленных
готических церквей и городских ратуш по всей Европе, которые во многих
случаях до сих пор продолжают служить по своему первоначальному назначению.
В них нашли свое наилучшее проявление сила и богатство городов, как и в
оборонительных укреплениях, с мощными башнями и воротами. На каждой картине,
изображающей город XVI или более поздних веков, бросаются в глаза эти
сооружения более поздней эпохи, возведенные для защиты и славы своего
города.
Город делал многое, что в наши дни берет на себя государство.
Социальные проблемы решались городским управлением или соответствующей
муниципальной организацией. Регулированием торговли занимались гильдии по
договоренности с городским советом, опека бедняков принадлежала церкви, в то
время как совет следил за поддержанием в должном состоянии городских стен и
совершенно необходимых в условиях деревянных
строений пожарных бригад. Городской совет, внимательно относившийся к
своим социальным обязанностям, также следил за наполнением муниципальных
житниц, чтобы не остаться без хлеба в годы неурожая. Подобные хранилища
возводились в XV в. почти в каждом городе. Уровень цен, который
поддерживался на все изделия, предлагавшиеся на продажу городскими
мастерами, был достаточно высок для того, чтобы обеспечить им пристойное
существование и чтобы покупатель мог приобретать свой товар с гарангией.
Город был также главным капигалистом, а поскольку он получал доходы от ренты
-- он был банкиром и пользовался благами неограниченного кредига. Взамен он
приобретал средства для возведения городских укреплений или принятия
суверенных прав от обнищавшего феодала".
По большей части европейские города были независимыми или почти
независимыми аристократическими республиками. Большинство из них признавало
над собой некоторое, не слишком точно обозначенное владычество церкви,
императора или короля. Другие входили в состав королевств или даже были
столицами князей и королей. В таких случаях их внутреннее самоуправление
поддерживалось королевской или императорской хартией. В Англии королевский
город Вестминстер на Темзе стоял бок о бок с обнесенным стеной городом
Лондоном, куда король мог вступать только получив разрешение и с
соответствующей церемонией.
Полностью независимая Венецианская республика правила империей
зависимых островов и торговых портов во многом на манер Афинской республики.
Независимой была также Генуя.
Германские города Балтийского и Северного морей, от Риги до Мидделбурга
в Голландии, Дортмунда и Кельна, были объединены в конфедерацию городов
Ганзы под предводительством Гамбурга, Бремена и Любека, и отношения этой
конфедерации с империей были еще более свободными. Ганзейский союз, в
который входило около семидесяти городов, имевший свои торговые
представительства и склады в Новгороде, Бергене, Лондоне и Брюгге, многое
сделал для того, чтобы очистить северные моря от пиратов, этого проклятия
Средиземноморья и восточных морей.
Византийская империя в свой последний период, от османского завоевания
ее европейских окраин в XIV и начале XV вв. вплоть до своего падения в 1453
г., представляла собой почти только торговый город Константинополь. Этот
город-государство был подобен Генуе или Венеции, за исключением разве того,
что на его долю выпадало еще и дорогостоящее содержание императорского
двора.
Наиболее завершенными и великолепными образцами городской жизни
позднего средневековья отмечена Италия. После того, как в XIII в. прервалась
династия Гогенштауфенов, присутствие Священной Римской империи в Северной и
Центральной Италии стало не столь ощутимо, хотя германские императоры, о чем
нам
еще предстоит говорить, по-прежнему короновались как короли и
императоры в Италии вплоть до времени Карла V (ок. 1530 г.). К северу от
папской столицы Рима возникло несколько полунезависимых городов-государств.
Юг Италии и Сицилия, однако, все еще оставались под иностранным правлением.
Генуя и ее соперница Венеция пользовались огромным влиянием как
крупнейшие торговые порты того времени. Их благородные дворцы, их
величественные фрески по-прежнему покоряют наше воображение. Милан,
расположенный у подножия Альп, также возродился, обретая богатство и
влияние. Но, вероятно, самой яркой звездой в итальянском созвездии городов
была Флоренция. Этот торговый и финансовый центр в XV в., в эпоху правления
семьи Медичи, близкого монархическому, переживал второй "Периклов век".
Но еще до времени утонченных "патронов" Медичи во Флоренции создавались
во множестве прекрасные произведения искусства. Уже был возведен
флорентийский собор с колокольней, спроектированной Джотто (1266--1337), и
куполом, созданным Брунеллески (1377--1446). К концу XIV в. Флоренция стала
центром повторного открытия, восстановления и подражания античному
искусству. Но о Возрождении искусства, в котором Флоренция сыграла такую
важную роль, удобнее будет рассказать в следующем разделе.

    8


Значительный творческий всплеск в художественной литературе связан с
общим духовным пробуждением Западной Европы. Мы уже обращали внимание на
появление литературы на итальянском языке при покровительстве императора
Фридриха II. Одновременно с этим, вслед за трубадурами, в северной Франции и
Провансе стали сочинять поэзию на северном и южном диалектах -- любовные
песни, песни-сказания и тому подобное. Это стремление творить на
национальных языках вырвалось на поверхность в эпоху, предрасположенную в
целом читать и писать на латыни. Оно исходило из разума независимого и
близкого к народу.
В 1265 г. во Флоренции родился Данте Алигьери, который, после бурной
политической деятельности оказался в изгнании и написал среди прочего
"Божественную Комедию" -- пространную поэму на итальянском языке с
изощренной системой рифмовки. Это аллегорическое полотно воплотило в себе
религиозные взгляды и искания Данте. Она описывает посещение Ада, Чистилища
и Рая. Ее преемственность в отношении к латинской литературе обозначена тем,
что проводником Данте на нижних
уровнях служит Вергилий. В своих разнообразных английских переводах эта
поэма представляет собой на редкость скучное чтение, но те, чье мнение более
весомо в этом предмете, с трудом находят слова, чтобы выразить всю
неповторимую красоту, увлекательность и мудрость оригинала. Данте писал на
латыни на политические темы, а также о праве итальянского языка считаться
литературным языком. Данте жестоко критиковали за то, что он обратился к
итальянскому, и обвиняли в неспособности писать стихи на латинском.
Несколько позже сонеты и оды на итальянском писал Петрарка
(1304--1374), его поэзия была с восторгом принята всеми, кто был достаточно
культурен, чтобы откликнуться на нее. Прочитав эту поэму, однако, невольно
начинаешь сомневаться, существовала ли мадонна Лаура в действительности.
Петрарка был одним из тех итальянцев, которые ревностно стремились к
возрождению былой славы латинской литературы.
Стремление писать на итальянском на какое-то время даже пошло на спад
перед возобновившимся сочинением латинских произведений. Петрарка написал на
латыни эпическую поэму "Африка". В это время во множестве пишутся
псевдоклассические сочинения, подражающие эпике, трагедии и комедии на
латинском языке. И лишь позже в таких именах, как Боярдо (1441-- 1494) и
Ариосто (1474--1533), итальянская поэзия возвращает себе прежнее почитание.
"Неистовый Роланд" Ариосто был лишь вершиной в великом множестве
романтических повествовательных поэм, которыми наслаждались менее
эрудированные читатели ренессансной эпохи. Эти повествовательные поэмы
всегда платили дань, иносказательно и подражательно, вергилиевой эпике,
самой по себе вторичной и вычурно-искусственной. Литературные жанры той поры
по большей части были представлены комедией и повествовательными поэмами,
короткими поэмами в различных формах. Проза не была еще настолько искусна и
изысканна, чтобы снискать одобрение критических взглядов.
Пробуждение литературной жизни во франкоязычном обществе также было
отмечено обращением к наследию латинской литературы. Во Франции давно
существовала литература на средневековой латыни -- народные песни, песни
таверны и дороги (поэзия голиардов, или вагантов*, XII--XIII вв.), и дух
этих оригинальных произведений сохранился в стихах таких подлинных поэтов,
писавших уже на французском, как Франсуа Вийон (1431 -- 1463). Однако
возобновившееся увлечение латинскими штудиями, передавшееся от итальянцев,
делало подража-
От латинского vagantes -- "бродячие люди"
тельным все, к чему прикасалось перо, и это поветрие не затронуло разве
что самые неподатливые умы. Установился вычурный стиль, как монументальная
кладка, возводились "на века" великолепные поэмы и псевдоклассические пьесы,
скорее для восхищения, чем для наслаждения последующих поколений. Однако
гений французской жизни не сводился лишь к этим благородным упражнениям,
появилась и оригинальная французская проза со своим изящным и гибким стилем.
Монтень (1533--1592), первый из эссеистов, находил любезные слова о жизни и
нелюбезные -- об ученых, а Рабле (1494--1553), словно поток пылающей,
ревущей, смеющейся лавы, обрушился на святош-церковников и благопристойных
педантов.
В Германии и Голландии новые интеллектуальные импульсы оказались близки
по времени и созвучны мощным политическим и религиозным потрясениям
Реформации и создали менее рафинированные и артистичные формы. Эразм, пишет
Дж. Аддингтон Симондс, был величайшим представителем Ренессанса в Голландии,
как и Лютер в Германии, но писал он не на голландском, а на латыни.
В Англии всплеск литературной активности начался в XIV в. Джефри Чосер
(1340--1400) сочинял прекрасную повествовательную поэзию, которая явно
черпала вдохновение в итальянских образцах, и еще до него существовало много
романтической повествовательной поэзии. Но гражданская война, Война Роз,
эпидемия чумы и религиозные неурядицы заглушили эти первые ростки, и лишь в
XVI в., после правления Генриха VIII (1509--1547), английская литература
обрела новую энергию. Этому предшествовало стремительное распространение
классической учености, и бурный поток переводов с латыни, греческого и
итальянского подготовил почву для англоязычных авторов. И самый обильный
урожай английских произведений не заставил себя долго ждать. Английский язык
стали испытывать, усложнять, играть с ним. Спенсер (ок. 1552--1599) написал
"Королеву фей", в целом скучноватое аллегорическое произведение, но
обладавшее значительной декоративной красотой.
Но свое наиболее полное проявление английский литературный гений обрел
в драматургии в дни царствования королевы Елизаветы I (1558--1603). Теперь
он был свободен от слепого подражания классической традиции; елизаветинская
драма была новой, более живой и свободной литературной формой, более
энергичной и несравненно более естественной. Ее наиболее выдающимся
представителем стал Шекспир (1564--1616), который, к счастью, "латынь знал
мало, греческий -- чуть меньше" и черпал свои точные и богатые детали из
повседневной, подчас простонародной жизни. Шекспир обладал тонким юмором и
непо-
вторимой живостью ума, превращая каждое предложение, которое выходило
из-под его пера, в мелодию.
За восемь лет до смерти Шекспира родился Мильтон (1608-- 1674). Он с
молодости изучал классику, и это придало и его прозе, и его поэзии
горделивую и важную поступь, от которой им так и не удалось полностью
освободиться. Он бывал в Италии и своими глазами видел прославленные образцы
ренессансной живописи. Живопись Рафаэля и Микеланджело он переложил в
превосходную английскую поэзию в своих величественных эпических поэмах
"Потерянный рай" и "Возвращенный рай". Английской литературе повезло в том.
что в противовес Мильтону у нее был Шекспир, который уберег только ей
присущий дух от одержимости классикой.
Португалия, в ответ на веяния литературного Ренессанса, создала свою
эпическую поэзию -- "Лузиады" Камоэнса (1524-- 1580). Но Испании, как и
Англии, посчастливилось обрести человека уникального дарования, не
отягощенного избытком учености, который смог выразить самый дух этой страны.
Сервантес (1547--1616) ярко изобразил комичные и абсурдные ситуации,
порожденные конфликтом средневековой традиции рыцарства, которая завладела
воображением худощавого, бедного, полубезумного дворянина с потребностями и
порывами обыденной жизни. Его Дон Кихот и Санчо Панса, как и шекспировский
сэр Джон Фальстаф, горожанка из Бата Чосера и порождение Рабле -- Гаргантюа,
совершили прорыв через высокопарную героику псевдоклассики и впустили в
литературу свободу и смех. Они осуществили прорыв, подобный тому, который
осуществили Роджер Бэкон и первые европейские ученые, пробившиеся через
книжную ученость схоластов, а также художники и скульпторы, о которых нам
предстоит сейчас говорить, освободившиеся от декоративной скованности и
религиозного диктата, характерных для средневекового искусства.
Сущностью Ренессанса было не возвращение к античной классике, но
освобождение. Возрождение латинской и греческой учености лишь дополнило
позитивные качества Ренессанса своим разлагающим влиянием на католическую,
готическую и имперскую традиции.
За пределами возможностей нашего "Очерка" остается возрождение
разнообразных форм декоративного искусства в этот великий период пробуждения
человечества, коснувшееся в том числе и предметов домашнего обихода. Нам
также придется ос-
тавить рассказ о том, как северная готика изменилась и приспособилась к
потребностям муниципальных строений и жилищ, как ее значительно потеснили
архитектурные формы, берущие свое начало в романском стиле Италии, и как
классические традиции постепенно оживали в Италии. Италия никогда не
проявляла симпатий к готике, вторгшейся в ее пределы с севера, или к
сарацинскому стилю, который проникал с юга. В XV в. в Италии были обнаружены
труды римского архитектора Витрувия (I в. до н. э.), и они еще сильнее
подтолкнули те процессы, которые набирали силу в то время. Классическое
влияние, которое сильно сказывалось на развитии литературы, распространилось
и на пробуждающийся мир художественного творчества.
Но как литературное возрождение предшествовало возрождению классической
учености, так и художественное пробуждение уже шло полным ходом прежде, чем
классическое изобразительное искусство привлекло внимание художников.
Стремление к подражанию природе, в противовес отвлеченной декоративности,
исподволь, но все же утверждалось в своих правах в Европе еще со времен
Карла Великого. В Германии XII и XIII вв. бурными темпами развивалась
живопись по дереву, изображавшая реальные предметы. В Италии, где
архитектурные формы оставляли больше свободного пространства, чем готика,
настенная живопись становилась все более распространенной. Первая собственно
немецкая в своих истоках школа живописи сложилась в Кельне (начиная с 1360
г.). Несколько позднее в Голландии появились Хуберт и Ян ван Эйк (ок.
1390--1441), их работы полны света, новизны и очарования.
В Италии XIII в. уже творил Чимабуэ (ок. 1240--ок. 1302) -- он был
учителем Джотто (1266---1337), которого, в свою очередь, можно считать
наиболее выдающейся фигурой первой стадии возрождения живописи. Этот период
достиг своей кульминации и завершился в творчестве фра Анджелико да Фьезоле
(ок. 1400-- 1455).
А затем в Италии, и особенно во Флоренции, началось строго научное
изучение элементов реалистического изображения. Ничто с таким постоянством
не игнорируется в книгах по искусству, как то, что сущностью перемен в
живописи и скульптуре, которые происходили в Европе в период Ренессанса, был
отказ от эстетических соображений в пользу научных. Вместо орнамента и
стилизации, формальных, абстрактных и изящных, пришло исследование
действительности, в лучших образцах смелой и великолепной, а зачастую резкой
и грубой. Красота открытого человеческого тела, изображение которого
подавлялось в сарацинском искусстве и застыло в византийском, снова
предстало в красках и камне. Жизнь вернулась в живопись, жестикулируя,
обращаясь непосредственно к зрителю. Были изучены и решены проблемы
перспективы, и впервые художники стали с уверенностью изображать
пространство и глубину на своих картинах. Пристально и в мельчайших деталях
изучалась анатомия. Живопись на какое-то время словно заразилась повторением
действительности, с предельной точностью и правдоподобием передавая детали
-- цветы и драгоценности, складки ткани, отражения в прозрачных предметах.
Живопись достигла и миновала стадию наивысшей декоративной красоты.
Мы не сможем проследить здесь ни как протекали эти пробужденные
импульсы через различные школы живописи итальянских и нижнегер-манских
городов, ни взаимное влияние фламандских, флорентийских, умбрийских и других
художников. Мы можем лишь упомянуть среди мастеров XV столетия флорентинцев
фра Филиппе Липпи, Боттичелли, Гирландайо и умбрийцев Синьорелли, Перуджино
и Мантенью. Мантенья (1431--1506) выделяется в первую очередь тем, что в его
работах более, чем у кого-либо из его современников, можно проследить
воскресшую закваску старого классического искусства. Его лучшие работы
отличаются аскетизмом и непревзойденной простотой.
В XVI столетии творил Леонардо да Винчи (1452-- 1519), о научных
исканиях которого мы уже говорили. Близким ему по духу был житель Нюрнберга
Альбрехт Дюрер (1471--1528). Венецианское искусство достигло своей вершины в
работах Тициана (ок. 1476/77-1576), Тинторетто (1518-1594) и Паоло Веронезе
(1528--1588). Но читателю мало что скажет простое перечисление имен. В наших
описаниях мы можем лишь отдаленно указать на отличительные особенности этих
мастеров и школ. Следует отметить, что их общее восприятие жизни и искусства
стало одной из причин нового отношения человека к телу и материальному миру.
Читателю следует непосредственно обратиться к их картинам, чтобы понять,
каковы они на самом деле. Обратим его внимание на картину Тициана, известную
под неточным названием "Любовь земная и небесная", и на "Сотворение Адама",
нарисованную Микеланджело (1475--1564) на потолке Сикстинской капеллы, как
на одни из самых прекрасных образцов искусства Возрождения.
В Англию живопись пришла вместе с немцем Хансом Хольбейном Младшим
(1497/98--1543), поскольку Англия, раздираемая гражданской войной, не могла
создать собственной школы живописи. Это был не более чем просто визит. Даже
елизаветинские времена, столь богатые на литературу, благоприятные для
музыки, не смогли породить английской живописи или скульптуры, сравнимых с
итальянскими или французскими. Война и политические неурядицы задержали
впоследствии развитие живописи в Германии, но фламандский импульс
продолжился в Рубенсе (1577--1640), Рембрандте (1606--1669), а также во
множестве чу-
лесных жанровых и пейзажных картин маслом менее известных художников.
Без всякой видимой связи или заимствования, их работы по своему духу и
предмету демонстрируют любопытное сходство с некоторыми из наиболее
интересных китайских работ. Это сходство могло быть вызвано каким-то скрытым
подобием социальных условий.
С конца XVI столетия художники Италии постепенно начинают мельчать.
Пропала новизна и пикантность в изображении ярко освещенного человеческого
тела в любом возможном положении и перспективе, на живом природном фоне.
Оправдания классической скульптурой и классической мифологией для подобных
упражнений были по большей части исчерпаны; изображение добродетелей,
пороков, искусств, наук, городов, народов и так далее в виде свободно
разоблаченных и приятно выставленных женских фигур перестало провоцировать
неискушенные умы. Европейская скульптура, которая неспешно и естественно
развивалась в Германии, Франции и Северной Италии, начиная с XI столетия, и
которой принадлежат такие прекрасные работы, как ангелы Сен-Шапель (капеллы
дворца Людовика IX) в Париже и конный памятник Коллеони в Венеции работы
Верроккьо (1436--1488), впоследствии увлеклась попытками воскресить античную
скульптуру, которую начали открывать в раскопках и которой восхищались.
Микеланджело, вдохновленный ею, создавал работы недостижимой силы и величия
и несравненной анатомической выразительности. Его потрясенные последователи
в своем подражании привели скульптуру к упадку. По ходу XVII столетия
европейская живопись и скульптура все более напоминали атлета, который
перетренировался и в итоге надорвался; розу, которая отцвела.
Но архитектура поддерживается материальными потребностями, в то время
как другие менее необходимые для жизни искусства могут переживать упадок, и
на протяжении XVI и XVII вв. возведение величественных и прекрасных зданий
продолжалось по всей Европе. Мы можем назвать разве что имя архитектора
Палладио (1508--1580), работами которого изобилует его родной город Виченца;
его книги и наставления принесли возрожденный к новой жизни классический
стиль почти в каждую европейскую страну. Он был неиссякаемым фонтаном
архитектурных новшеств. Мы не сможем проследить здесь замысловатые
ответвления и вариации ренессансной архитектуры, которая путем естественного
и непрерывного развития перешла в наше время.
Живопись в Испании не произвела самостоятельных школ, как в Нижней
Германии и Италии. Испанские художники ездили учиться в Италию и привозили
свое искусство оттуда. Но в пер-
вой половине XVII столетия, при потускневшем, но все еще пышном
испанском королевском дворе, испанская живопись расцвела в работах великого
и самобытного художника Веласкеса (1599-- 1660). Он обладал уже почти
современным художественным видением, небывалой прежде силой кисти. Вместе с
голландцем Рембрандтом он выделяется на фоне остальных ренессансных
художников по духу и манере и является непосредственным предшественником
наиболее мощных работ XIX в.

    10


В 1453 г., как мы уже рассказывали, пал Константинополь. Все
последующее столетие турецкое давление на Европу было непрерывным и тяжелым.
Пограничная черта между монгольскими и арийскими народами, которая пролегала
в дни Перикла где-то к востоку от Памира, теперь подступила к Венгрии.
Константинополь долгое время оставался не более чем островком христианства
на Балканах, где господствовали турки. Его падение прервало на время
торговлю с Востоком.
Из двух соперничающих торговых республик Средиземноморья Венеция в
целом была в гораздо лучших отношениях с турками, чем Генуя. Каждому
моряку-генуэзцу, обеспокоенному перспективами своего города, не давала покоя
торговая монополия Венеции, и генуэзцы старались изобрести какой-либо способ
прорваться через нее или обойти ее. Кроме того, теперь и новые народы
взялись за морскую торговлю и были настроены искать новые пути к старым
рынкам, так как древние торговые пути были для них закрыты.
Португальцы, например, развивали каботажную торговлю в Атлантике.
Атлантика снова пробуждалась после обширного периода забытья, который
тянулся с тех пор, как римляне уничтожили Карфаген. Непросто однозначно
решить, то ли европейцы вышли в Атлантику или же их вытеснили туда турки,
которые вплоть до битвы при Лепанто (1571) оставались бесспорными хозяевами
средиземноморских вод. Венецианские и генуэзские корабли осторожно
пробирались вдоль средиземноморских берегов к Антверпену, а моряки
ганзейских городов шли на юг, расширяя свои торговые горизонты. И все это
время продолжалось непрерывное и очень успешное развитие мореходного дела и
кораблестроения. Средиземноморье больше подходит для галер и прибрежного
плавания. Но в Атлантическом океане и Северном море преобладают постоянные
ветры, волнение сильнее, берег зачастую представляет собой скорее угрозу,
чем спасительное пристанище. Открытые моря требуют парусных
кораблей, и они появились в XIV и XV столетиях, держа свой путь по
компасу и звездам.
В XIII в. ганзейские купцы уже совершали регулярные рейсы из Бергена
через неприветливые северные моря к норманнам в Исландию. В Исландии люди
знали о существовании Гренландии, а более отчаянные и неугомонные из морских
странников уже давно открыли новую отдаленную землю, Винланд, где был мягкий
климат и где можно было поселиться, если бы люди решились отрезать себя от
остального человечества. Винланд, как считается, мог быть или полуостровом
Новая Шотландия, или, что более вероятно, Новой Англией.
По всей Европе XV столетия купцы и мореплаватели упорно искали новые
пути на Восток. Португальцы, которым невдомек было, что фараон Нехо решил
эту проблему много веков назад, задались вопросом, возможно ли пройти в
Индию, обойдя вокруг африканского континента. Их корабли (1445) проследовали
курсом Ганнона до Кабо-Верде. Они обследовали Атлантику также и в западном
направлении и открыли Канарские и Азорские острова и остров Мадейра. Это уже
само по себе было достаточно внушительным броском через Атлантику. В этих
морских странствиях в восточной Атлантике и вдоль западно-африканского
побережья предшественниками португальцев, в XIII, XIV и начале XV вв., были
норманны, каталонцы и генуэзцы.
Но уже к XIV и XV вв. первенство в морских географических открытиях
перешло к португальцам, во всяком случае, именно они нанесли на карту
новооткрытые земли и укрепились на них. Португальцы были и пионерами
навигационной астрономии. В 1487 г. португалец Бартоломеу Диас сообщил, что
он обогнул южную оконечность Африки. Так был открыт путь для великого
путешествия Васко да Гамы десять лет спустя. Португальцы начали прокладывать
свой путь на восток еще до того, как испанцы отправились на запад.
Некий генуэзец, которого звали Христофор Колумб (1451-- 1506), все
более и более задумывался о том, что мы воспринимаем как очевидное и
естественное, но что казалось предельно отчаянным и рискованным предприятием
в XV столетии -- о плавании в западном направлении через всю Атлантику.
В то время никто не знал о существовании Америки как отдельного
континента. Колумбу было известно, что Земля представляет собой сферу, но он
недооценивал размеры земного шара. У него, под влиянием путешествий Марко
Поло сложились преувеличенные представления о протяженности Азии, и он
предполагал, что Япония, которая, по общему убеждению, была необычайно
богата золотом, лежала непосредственно через Атлантику, приблизительно на
месте современной Мексики. Колумбу не раз
приходилось совершать плавания в Атлантике. Он бывал в Исландии и
вполне возможно слышал там истории о Винланде, которые еще сильнее укрепили
его в его намерениях. Этот дерзкий замысел -- совершить плавание в страну
заката -- стал всепоглощающей целью его жизни.
Однако сам Колумб не имел ни гроша за душой -- некоторые источники
говорят, что он был банкротом,-- и единственным для него способом
осуществить задуманное было привлечь кого-то, кто доверил бы ему
командование кораблем. Первым, к кому он обратился, был король Португалии
Жуан II, который выслушал его, стал чинить ему помехи, а затем без ведома
Колумба организовал собственную португальскую экспедицию. Эта типично
дипломатическая уловка -- украсть пальму первенства у автора замысла --
полностью провалилась, как она того и заслуживала: команда взбунтовалась,
капитан струсил и вернулся обратно (1483). Колумб же направился к испанскому
двору.
Поначалу ему не давали ни корабля, ни поддержки. Испания в этот момент
расправлялась с Гранадой, последним оплотом ислама в Западной Европе.
Большую часть Испании христиане отвоевали между XI и XIII вв. Затем
наступила пауза, и вот вся христианская Испания, объединенная женитьбой
Фердинанда Арагонского и Изабеллы Кастильской, бросила все силы на
завершение христианских завоеваний. Отчаявшись получить помощь в Испании,
Колумб отправил своего брата Бартоломео к английскому королю Генриху VII, но
эта затея не заинтересовала осмотрительного монарха. Наконец, в 1492 г.
Гранада пала, став, пусть слабым, но утешением для христиан после потери
Константинополя пятьдесят лет назад. Теперь, при помощи купцов из города
Палое, Колумб все-таки получил свои корабли -- три корабля, из которых
только один, "Сайта-Мария", водоизмещением 100 тонн, был палубным. Два
другие были беспалубными кораблями вполовину меньшего водоизмещения.
Маленькая экспедиция -- команда всех трех кораблей состояла всего из
девяноста человек! -- отплыла на юг к Канарам, а затем, потеряв землю за
горизонтом, двинулась в незнакомые воды при прекрасной погоде и попутном
ветре.
Историю этого судьбоносного путешествия, продлившегося два месяца и
девять дней, конечно же, следует рассказать в подробностях. Команда была
полна сомнений и тревожных предчувствий. Так можно было плыть, говорили они
себе со страхом, целую вечность. Утешало их то, что они видели птиц, а ближе
к концу плавания они нашли бревно со следами обработки и ветку с незнакомыми
ягодами. В десять часов ночью 11 октября 1492 года Колумб увидел впереди
свет. На следующее утро уже была различима земля, и хотя еще едва рассвело,
Колумб поспешил
высадиться на берегу нового мира, облачившись в торжественное убранство
и с королевским знаменем Испании.
В начале 1493 г. Колумб вернулся в Европу. Он привез золото, хлопок,
невиданных зверей и птиц и двух разрисованных индейцев с сумасшедшими от
страха глазами, чтобы крестить их. Он нашел не Японию, таков был вывод, но
Индию. Поэтому те острова, которые он открыл, получили название Вест-Индия.
В том же году он отправился в следующее плавание с хорошо оснащенной
экспедицией в семнадцать кораблей и полутора тысячами человек, с особым
позволением Папы присоединить эти новые земли к испанской короне.
Мы не сможем рассказать здесь о том, что его ожидало на посту
губернатора этой испанской колонии, и о том, как он был смещен и закован в
кандалы. Не прошло много времени, как целый рой испанских авантюристов уже
занимался разведкой новых земель. Но интересно отметить, что Колумб умер,
так и не догадываясь о том, что он открыл новый континент. До самого дня
своей смерти он продолжал верить, что совершил кругосветное плавание и
оказался в Азии.
Весть о его открытиях вызвала огромный ажиотаж по всей Западной Европе.
Она подстегнула португальцев возобновить свои попытки достичь Индии
южноафриканским маршрутом. В 1497 г. Васко да Гама отплыл из Лиссабона к
Занзибару и оттуда, вместе с лоцманом-арабом, совершил бросок через
Индийский океан к Калькутте в Индии.
В 1515г. португальские корабли уже были на Яве и Молуккских островах. В
1519 г. португальский мореплаватель Магеллан (1480-- 1521), по поручению
испанского короля, пройдя вдоль южноамериканского побережья, обогнул
оконечность континента, преодолев грозный и труднопроходимый пролив,
названный позднее его именем, и таким образом вышел в Тихий океан, который
уже видели испанские исследователи, пересекшие Панамский перешеек.
Экспедиция, возглавляемая Магелланом, шла все дальше на запад через
Тихий океан. Для подобного морского похода требовался куда больший героизм,
чем для экспедиции Колумба. Целых девяносто восемь дней Магеллан упорно плыл
через бескрайний пустынный океан, не увидев ничего, кроме двух безлюдных
островков. Его команда изнемогала от цинги, мало было воды, и та протухла,
питаться приходилось только грязными сухарями. Крысы стали желанной добычей,
в пищу пошла кожа и опилки, лишь бы утолить приступы голода. В таком
состоянии экспедиция достигла островов Ладронес. Они открыли Филиппины, и
там Магеллан был убит в стычке с туземцами. Погибли и некоторые другие
капитаны. Пять кораблей вышло с Магелланом в сентябре 1519 г. и двести
семьдесят человек. В сентябре 1522 г. одна "Виттория" с двадцать одним
человеком на борту вернулась из Атлантики на свою якорную стоянку в Санлукар
на ре-
ке Гвадалквивир -- это был первый корабль, которому удалось обогнуть
нашу планету, совершив кругосветное плавание.
В это новое приключение -- исследование новых неоткрытых земель --
довольно поздно включились англичане, французы, голландцы и моряки
ганзейских городов. У них не было такого непосредственного интереса к
восточной торговле. И когда пришел их черед приступить к американским
исследованиям, их первые усилия были направлены на то, чтобы пройти в
Америку северным путем, подобно тому, как Магеллан обогнул ее с юга, и
проплыть вдоль севера Азии, подобно тому, как Васко да Гама проплыл вдоль
юга Африки. Оба эти предприятия были обречены на провал по вполне
естественным причинам. Так что и в Америке, и на Востоке Испания и
Португалия на полстолетия опередили Англию, Францию и Голландию.
Германии же так и не судилось догнать их. Король Испании в эти решающие
годы был и императором Германии, а Папа предоставил монополию на Америку
Испании, и не просто Испании, но королевству Кастилии. Это поначалу не дало
возможности и Германии, и Голландии присоединиться к остальным в погоне за
американскими богатствами. Ганзейские города были квазинезависимыми; они не
могли опереться на поддержку монарха и не имели между собой достаточного
единства для столь масштабного предприятия, как исследование океанских
просторов. К несчастью для Германии и, возможно, для всего человечества, как
мы потом расскажем, военное лихолетье истощило ее, в то время как все
западные державы прошли эту вновь открывшуюся школу торговли и управления на
заморских территориях.
Неспешно на протяжении XVI столетия невероятные успехи Кастилии
разворачивались перед завороженным взглядом Европы. Испания нашла для себя
новый мир, несметно богатый золотом, серебром и возможностями для новых
колоний. Он был весь ее, потому что Папа сказал так. Римский двор
величественным жестом разделил мир неведомых земель, который взывал к
воображению европейцев, между испанцами, которым отходили все земли на запад
от линии на расстоянии 370 морских лиг к западу от островов Кабо-Верде, и
португальцами -- тем было пожаловано все на восток от этой линии.
Поначалу единственными людьми, которых встречали испанцы в Америке,
были дикари монголоидного типа. Многие из них были каннибалами. Наука многое
потеряла от того, что первыми европейцами, достигшими Америки, были эти не
слишком любознательные испанцы, совершенно не интересовавшиеся наукой,
одержимые жаждой золота и полные слепой нетерпимости к чужеземцам --
следствием недавней религиозной войны. Испанцы почти не оставили никаких
вразумительных наблюдений об обра-
зе жизни и представлениях этих первобытных людей. Они истребляли их,
они грабили и порабощали их, крестили их, но почти не замечали тех обычаев и
ценностей, которые изменялись и исчезали, не выдерживая их яростного
натиска. Испанцы показали себя безжалостными разрушителями, совсем как
первые британские поселенцы на Тасмании, которые хватались за ружье, едва
завидев палеолитических людей, которые еще встречались там, или же
раскладывали для них приманки из отравленного мяса.
Огромные пространства американского континента занимали прерии, и
кочевые племена, обитавшие там, существовали за счет обширных стад теперь
практически вымерших бизонов. Своим способом жизни, своими раскрашенными
одеяниями и свободным использованием краски, вообще своим физическим обликом
эти индейцы прерий существенно напоминали собой позднепалеолитических людей
солютрейской эпохи в Европе. Но у индейцев не было лошадей. По всей
видимости, они не слишком продвинулись оттого первобытного состояния, в
котором их предки достигли Америки. Однако у них были знания о металлах; что
особенно примечательно -- индейцы повсеместно использовали самородковую
медь, хотя и не знали о железе.
Испанцы, по мере своего проникновения в глубь континента, обнаружили,
разграбили и разрушили две отдельные системы цивилизации, которые развились
в Америке совершенно независимо от цивилизационных систем Старого Света.
Одной из них была цивилизация ацтеков Мексики, другой -- перуанская
цивилизация инков. Они вполне могли вырасти из неолитической
предцивилизации, которая распространялась по Тихоокеанскому региону остров
за островом, век за веком, от места своего зарождения в Средиземноморье. Мы
уже обращали внимание на некоторые самые любопытные черты этих уникальных
цивилизаций доколумбовой Америки. Теперь же индейцев отделяли тысячелетия от
Востока и Средиземноморья. Развиваясь своим собственным путем, эти
цивилизованные народы Америки достигли стадии, приблизительно
соответствующей культуре додинастического Египта или ранних шумерских
городов. До ацтеков и перуанцев там существовали еще более ранние зачатки
цивилизации, которые либо были разрушены их преемниками, или же сами по себе
потерпели крушение и были заимствованы потомками.
Ацтеки, по всей видимости, были менее цивилизованным народом
завоевателей, господствовавшим над более цивилизованным обществом, как арии
доминировали в Греции и Северной Индии. Их религия была примитивной,
запутанной и жестокой системой, в которой человеческие жертвы и
церемониальный каннибализм играли существенную роль. Их разум был одержим
представлениями о грехе и необходимости кровавого умилостив-
ления. Их религия была подобна ужасной карикатуре на примитивные
жертвенные религии Старого Света.
Ацтекская цивилизация была уничтожена экспедицией под предводительством
Кортеса (1485--1547). В его распоряжении было одиннадцать кораблей, четыре
сотни европейцев, двести индейцев, шестнадцать лошадей и четырнадцать
орудий. Но в Юкатане к ним прибился бродяга-испанец, который был пленником
индейцев несколько лет, более или менее владел несколькими индейскими
языками и знал, что властью ацтеков тяготятся многие их подданные -- такие
же племена индейцев. Именно при их поддержке Кортес прошел через горы в
долину Мехико (1519).
Как он вступил в Мехико, как вождь Монтесума был убит своим же народом
в угоду испанцам, как Кортес был осажден в Мехико и бежал, потеряв свои
пушки и лошадей, и как после ужасающего отступления к побережью он смог
вернуться и покорить всю страну -- эту романтическую и захватывающую историю
мы даже не станем пытаться здесь пересказать. Население Мексики и поныне в
большинстве своем состоит из потомков индейцев, но испанский язык вытеснил
местные языки, и та культура, которая существует в этих краях, является
католической и испанской.
Еще более любопытное государство инков стало добычей еще одного
искателя приключений, Писарро. Он отплыл от Панамского перешейка в 1530 г. с
экспедицией в сто восемьдесят испанцев. Как и Кортес в Мексике, он
воспользовался разногласиями местных жителей, чтобы прибрать к рукам
обреченное государство. Снова же, как и Кортес, который захватил и сделал
своей марионеткой Монтесуму, он обманом взял в плен Великого Инку и пытался
править от его имени.
Опять же, мы не сможем здесь как следует разобраться в круговороте
последующих событий, восстаний туземцев, прибытии подкрепления из Мексики и
превращения независимого государства индейцев в испанскую колонию. Не сможем
мы более останавливаться и на быстром распространении испанских авантюристов
по всей остальной Америке за пределами Бразилии, на которую распространялась
власть португальцев. Достаточно и того, что в каждой из этих историй почти
неизбежно присутствуют авантюристы, а также жестокость и грабеж. Испанцы ни
во что не ставили местное население и ссорились между собой -- закон и
порядок Испании был за много месяцев и лет от них. По надобилось немало
времени, чтобы от этапа насилия и завоеваний Новый Свет перешел к этапу
управления и создания поселений. Но прежде чем в Америке установилось
какое-либо подобие порядка, непрерывный поток золота и серебра тек через
Атлантику испанскому правительству и народу.
После первой безудержной погони за сокровищами пришло время плантаций и
разработки рудников. Именно тогда впервые стала ощутима нехватка рабочей
силы в новом мире. Поначалу порабощали индейцев, не гнушаясь никакими
жестокостями и несправедливостью. Но, к чести испанцев, раздались и
осуждающие голоса. Индейцы нашли защитников, и притом отважных и
самоотверженных защитников, среди монахов-доминиканцев, а также священника
Лас Касаса, который сам одно время был плантатором и рабовладельцем на Кубе,
пока его не замучили угрызения совести. Также достаточно рано стали
привозить нефов-рабов из Западной Африки, уже в начале XVI столетия. После
некоторого упадка Мексика, Бразилия и испанская Южная Америка стали
превращаться в обширные рабовладельческие колонии, приносившие огромные
доходы метрополиям.
Так получилось, что Испании на какое-то время удалось возвыситься и
занять главенствующее положение в мировой политике. Это был очень
стремительный и незабываемый взлет. С XI столетия этот неплодородный и
гористый полуостров был раздираем внутренними конфликтами; его
жители-христиане были вовлечены в непрерывно продолжавшуюся борьбу с
маврами. Затем, словно по воле случая, Испания обрела единство как раз
вовремя для того, чтобы снять первый урожай благ, которые принесло открытие
Америки. До этого времени Испания всегда была бедной страной. На протяжении
столетия, однако, благодаря своей монополии на золото и серебро Америки, она
диктовала свою волю миру.
Восток и центр Европы по-прежнему ощущали угрозу со стороны турок и
монголов, само открытие Америки было последствием турецких завоеваний. Этот
потрясающий всплеск интеллектуальной, физической и общественной активности
"атлантической околицы" Европы в значительной степени был подкреплен
изобретениями монгольских народов -- компасом и бумагой, вдохновлен
путешествиями в Азии и растущим знанием о восточно-азиатских цивилизациях и
их богатстве. Вслед за Испанией и Португалией в море вышли Франция, Англия и
впоследствии Голландия, чтобы принять в свою очередь участие в заморской
экспансии и создании колониальных империй.
Центр притяжения европейской истории, который когда-то лежал в Леванте,
перемещается теперь от Альп и Средиземного моря к Атлантике. На несколько
столетий Османская империя, Россия, Центральная Азия и Китай не так сильно
привлекают внимание европейских историков, как прежде. Тем не менее, эти
центральные регионы нашего мира остаются центральными, и их благополучие и
участие в мировой политике необходимы для поддержания устойчивой мирной
жизни человечества.

    11


Давайте рассмотрим теперь политические последствия этого масштабного
освобождения и распространения европейских идей в XIV и XV вв. -- развития
науки, исследования мира, повсеместного распространения знаний посредством
бумаги и книгопечатания, новоявленного стремления к свободе и равенству. Как
все это влияло на придворную политику и королей, которые олицетворяли собой
власть? Мы уже убедились в том, что влияние католической церкви на сознание
людей в эту эпоху существенно ослабело. Только у испанцев, недавно вышедших
из долгой и в итоге победоносной религиозной войны с исламом, еще оставалось
более-менее живое католическое рвение. Турецкие завоевания и расширение
пределов известного мира лишили Римскую империю ее былого статуса
универсальности. Старый идейный и нравственный каркас Европы стал
разваливаться.
Как все это сказывалось на герцогах, князьях и королях старой закваски
на протяжении этого века перемен?
В Англии, как мы расскажем позднее, очень интересные, хотя пока едва
различимые тенденции вели к новому способу руководства государством --
парламентаризму, которому предстояло в дальнейшем распространиться едва ли
не на весь мир. Нов XVI в. об этих тенденциях мир еще не имел представления.
Немногие из монархов оставили нам откровенные дневники. Быть монархом и
быть откровенным -- несовместимые достоинства. Со всей неизбежностью
монархия -- это притворство. Историку поневоле приходится домысливать,
насколько позволяют способности, чем была наполнена голова, которая носила
корону. Несомненно, психология царственных особ менялась от века к веку. Но
в нашем распоряжении есть сочинения одного достаточно одаренного человека
этого периода, который поставил перед собой задачу изучить и изложить на
бумаге, что представляет собой искусство быть королем, как оно понималось в
конце XV в.
Этим человеком был знаменитый флорентиец Никколо Макиавелли
(1469--1527). Он родился в знатной и обеспеченной семье, к двадцати пяти
годам уже занимал видное общественное положение в Республике. Восемнадцать
лет он провел на флорентийской дипломатической службе, принимал участие в
нескольких посольствах, а в 1500 г. его отправили во Францию вести
переговоры с французским королем. С 1502 до 1512 г. он был правой рукой
Содерини, гонфалоньера (пожизненного президента) Флоренции. Макиавелли
занимался реорганизацией флорентийской армии, писал речи для гонфалоньера,
был, по сути, мозговым центром всей флорентийской политики. Содерини, кото-
рый опирался на французов, был сброшен семьей Медичи, которых
поддерживали испанцы. Макиавелли, хоть он и предложил свои услуги
победителям, пытали на дыбе, а затем изгнали. Он обосновался на вилле возле
Сан-Кашано, где-то в двенадцати милях от Флоренции, и там коротал время за
тем, что сочинял и собирал скабрезные рассказы для своего друга в Риме, а
также писал книги об итальянской политике, в которой он больше не мог
принимать участие. Так же, как мы обязаны книгой путешествий Марко Поло его
заточению, так и "Государь" ("Князь"), "История Флоренции" и "О военном
искусстве" Макиавелли увидели свет благодаря его падению и скуке Сан-Кашано.
Непреходящая ценность этих книг заключается в их четком представлении
качеств и ограничений правящих умов той эпохи. В изложении Макиавелли это
занятие -- быть правителем -- рассмотрено с исключительной логической
последовательностью, что поможет всесторонне понять его.
На его восприимчивый разум огромное впечатление произвела личность
Цезаря Борджа, герцога Валентине, коварная, жестокая, полная дерзких и
честолюбивых желаний. Макиавелли, еще будучи флорентийским послом, провел в
его лагере несколько месяцев. Эта блистательная личность и послужила
прообразом идеального правителя, "государя" Макиавелли. Цезарь Борджа
(1476--1507), чтобы у читателей не оставалось неясностей, был сыном Папы
Александра VI, Родриго Борджа (1492--1503).
Читателя, возможно, удивит, что у римского Папы был сын, но это был, не
следует забывать, Папа предреформационной эпохи. Папство тех времен не
слишком обременяло себя тяготами морали, и хотя Александру, как священнику,
по обету следовало оставаться безбрачным, это не мешало ему открыто жить в
своего рода свободном супружестве и тратить ресурсы христианского мира на
продвижение своей семьи.
Юношей Цезарь был жизнелюбом даже по меркам того времени: он приказал
убить своего старшего брата и был мужем своей сестры Лукреции. Цезарь Борджа
в дальнейшем предал и убил еще не одного человека. С помощью своего отца он
стал герцогом, завладев обширной областью в Центральной Италии; тогда его и
посетил Макиавелли. Военных способностей герцог Борджа почти или вовсе не
выказал, зато проявил немалую смекалку в политических вопросах. Его
великолепию было суждено продлиться недолго. Когда вскоре умер его отец, оно
лопнуло, как мыльный пузырь. То, что сам по себе Цезарь Борджа не
представляет ничего интересного, разве что в плане психических отклонений,
Макиавелли не смог разглядеть. Для нас Цезарь Борджа представляет интерес
лишь потому, что для Макиавелли он был воплощением идеала превосходного и
успешного правителя.
Немало было исписано бумаги, чтобы доказать, что у Макиавелли в основе
его политических сочинений лежали широкие и благородные намерения. Но все
подобные попытки выставить
его в привлекательном свете едва ли убедят скептического читателя,
который предпочитает принимать то, что написано в строках, вместо того,
чтобы выискивать нечто воображаемое между строк сочинения Макиавелли. Этот
человек определенно не верил ни в какую справедливость или порядочность, не
верил в Бога -- правителя мира или в Бога в человеческом сердце и не
представлял, какой силой обладает разум человека.
Чуждыми для него были и утопические видения всемирного человеческого
порядка, попытки воплотить в действительность "Град Божий". Ничего этого он
не хотел. В его представлении обрести власть, удовлетворять свои желания,
вожделения и ненависть, упиваться властью и демонстрировать всем свою власть
-- было венцом человеческих стремлений. Только государь мог вполне воплотить
в действительность такую жизнь.
Возможно, некоторая робость или же осознание того, что лично ему такие
притязания не по плечу, заставили Макиавелли отказаться от этих мечтаний. Но
он мог надеяться служить государю, жить рядом с его славой, делить с ним
богатство и вожделения, удовлетворение злых замыслов. И князь однажды
почувствует, что ему никак не обойтись без своего незаменимого Макиавелли!
Как следствие он стал "знатоком" государственной механики. Он содействовал
падению Содерини.
Когда Медичи отправили его на дыбу, а затем в изгнание, и у Макиавелли
не осталось надежд стать хотя бы преуспевающим придворным паразитом, он
написал этот учебник коварства, чтобы показать, какого умного слугу утратил
кое-кто из сильных мира сего. Его основным правилом, его великим вкладом в
политическую литературу был постулат о том, что нравственные обязательства,
которыми руководствуются обычные люди, не должны ограничивать правителей.
Италия тогда оставалась слабой и разделенной, она могла подвергнуться
нападению турков и ее спасла от турецкого завоевания только смерть султана
Мехмеда; французы и испанцы соперничали за нее так, словно она была лишена
права голоса. По этой причине некоторые склонны приписывать Макиавелли
добродетель патриотизма -- потому только, что в его представлениях Италия
могла стать единой и сильной. Но, опять же, в такой возможности он видел
лишь прекрасный шанс для своего государя показать себя. Макиавелли был
сторонником национальной армии, но потому, что видел -- итальянский метод
вести войну, нанимая банды иноземных наемников, был безнадежен. В любое
время такие войска могли перейти на сторону того, кто больше заплатит, или
приняться за грабеж страны, которую их наняли защищать. Макиавелли был под
глубоким впечатлением от тех побед, которые одержали швейцарцы над
миланцами,
но он так и не раскрыл секрета, что именно их свободолюбие сделало
возможными эти победы. Флорентийская милиция, которую он создал, оказалась
совершенно никчемной. Макиавелли как политик оказался слепорожденным для
того, чтобы понять, что делает людей свободными, а нации -- великими.

    12


Интересно отметить, что швейцарская пехота, которая так впечатлила
Макиавелли, как раз не была частью автократической системы европейских
"государей". В самом центре европейской системы возникла небольшая
конфедерация свободных республик -- Швейцарская конфедерация, которая после
нескольких веков номинального вхождения в состав Священной Римской империи
стала в 1499 г. настоящей Республикой. Уже в начале XIII в. свободные
крестьяне трех долин вокруг Люцернского озера задумались над тем, не стоит
ли им избавиться от иноземных господ и строить далее свою жизнь по-своему.
Больше всего беспокоили их притязания знатной семьи Габсбургов. В 1248 г.
жители Швица сожгли замок Новый Габсбург, который был построен возле
Люцерна, чтобы держать их в страхе и покорности; руины этого замка и поныне
можно видеть там.
Семья Габсбургов относилась к числу тех, чьи владения и чей вес в
европейской политике становились все значительнее от поколения к поколению.
У них были земли и собственность по всей Германии, а в 1273 г., после того,
как оборвалась династия Гогенштауфенов, Рудольф Габсбургский был избран
императором Германии, и эта привилегия закрепилась за его семьей, став, по
сути, наследственной.
Тем не менее, жители кантонов Ури, Швиц и Унтервальден не желали, чтобы
ими правили какие-то Габсбурги. Они создали в 1291 г. "вечный союз" и смогли
выстоять в своей горной республике, сначала как свободные члены империи, а
затем как совершенно независимая конфедерация. Для того, чтобы рассказать
героическую легенду о Вильгельме Телле, у нас нет места, не сможем мы
проследить и то, как конфедерация постепенно выросла до своих настоящих
границ. Другие долины, жители которых говорили на французском, итальянском и
ретороманском языках, впоследствии присоединились к этому отважному союзу
маленьких республик. Швейцарский флаг с красным крестом стал с той поры
символом интернационального гуманизма среди потрясений военного времени.
Прекрасные цветущие города Швейцарии не раз давали приют вольнодумцам,
преследуемым тиранами всех мастей.

    13а


Большинство выдающихся персонажей истории обязаны своему заметному
положению неким исключительным личным качествам, хорошим или плохим, чем и
выделяются из числа своих собратьев. Но в 1500 г. в бельгийском городе Генте
родился один человек, средних способностей и мизантропического темперамента,
сын душевнобольной матери, которую взяли в жены из государственных
соображений, и ему суждено было оказаться, пусть и не по своей вине, в
эпицентре долго зревшего общественного и политического взрыва в Европе.
Историк поневоле вынужден поставить его, незаслуженно, по стечению
обстоятельств, в один ряд с такими заметными личностями, как Александр
Македонский, Карл Великий и Фридрих II. Этим человеком был император Карл V.
Какое-то время о нем говорили, как о величайшем монархе Европы со времени
Карла Великого. И сам он, и его иллюзорное величие были плодами
государственного подхода к супружеству его деда, императора Максимилиана I
(1459--1519).
Некоторые семьи оружием, некоторые интригами прокладывали себе путь к
вершинам власти; Габсбурги делали это, заключая выгодные браки. Максимилиан
начал свой путь, обладая наследственными владениями Габсбургов -- Австрией,
Штирией, частью Эльзаса и другими областями. Женился он -- имя его
избранницы, пожалуй, можно опустить -- на Нидерландах и Бургундии. Большая
часть Бургундии ускользнула от него вместе со смертью его первой жены, но
Нидерланды все же остались за ним. Затем он безуспешно пытался жениться на
Британии. Вслед за своим отцом, Фридрихом III, он стал императором в 1493 г.
и женился на герцогстве Миланском. В конце концов, он женил своего сына на
слабоумной дочери Фердинанда и Изабеллы, тех самых испанских монархов,
покровителей Колумба, которые правили не только свежеиспеченным Испанским
королевством, Сардинией и королевством Обеих Сицилии, но и, в силу папского
дарения, всей Америкой западнее Бразилии. Вот так и вышло, что Карлу, его
внуку, досталась в наследство большая часть Американского континента и еще
от трети до половины того, что турки оставили от Европы. Отец Карла умер в
1506 г., и Максимилиан сделал все, чтобы императорский трон в свое время
перешел к его внуку.
Карл унаследовал Нидерланды в 1506 г.; он стал фактическим королем
испанских владений, поскольку его мать была невменяема, когда умер его дед
испанский король Фердинанд в 1516 г.; а после смерти его деда Максимилиана в
1519 г. он был избран императором в сравнительно юном возрасте -- без малого
двадцати лет.
Его соперником на выборах императора был Франциск I, молодой и
блистательный король Франции, который унаследовал французский трон в
двадцать один год, в 1515 г. Кандидатуру Франциска поддерживал Папа Лев X
(1513), который также заслуживает эпитета "блистательный". Сам этот век, как
видим, оказался веком блистательных монархов. Это был век Бабура в Индии
(1525-- 1530) и Сулеймана в Турции (1520). И Папа Лев, и Франциск опасались
сосредоточения такой огромной власти в руках одного человека, чем грозило
избрание Карла. Оставался еще один монарх, имевший вес в Европе, Генрих
VIII, который стал королем Англии в 1509 г. в возрасте восемнадцати лет. Он
также предлагал свою кандидатуру на императорство, и читатели-англичане
могут при желании пофантазировать, каковы были бы возможные последствия
такого избрания.
Этот королевский треугольник давал полный простор для дипломатии. Карл
по пути из Испании в Германию посетил Англию и заручился поддержкой Генриха
против Франциска, подкупив его министра, кардинала Уолси. Но Генрих не
скупился и на проявления дружбы с Франциском. Его посещение Франции (1520)
сопровождалось пиршествами, турнирами и прочими устаревшими проявлениями
рыцарской галантности. Рыцарство в XVI в. было лишь манерным притворством.
Императора Максимилиана I немецкие историки иногда называют "последним из
рыцарей".
Успешное избрание Карла, отметим это особо, было обеспечено
существенными денежными суммами, которые пришлось потратить на подкуп.
Среди тех, кто оказывал Карлу наибольшую поддержку и кредит, был
влиятельный немецкий торговый дом Фуггеров. Это обширное обращение денег и
кредитов, что мы называем финансами, которое исчезло из европейской
политической жизни с падением Римской империи, начинало вновь набирать силу.
Появление влиятельных финансистов, подобных семье Фуггеров, дома и дворцы
которых затмевали императорские, отмечает движение наверх тех сил, которые
стали складываться двумя-тремя столетиями ранее, во французском Кагоре, во
Флоренции и других итальянских городах. Деньги, долги и кредиторы,
общественные волнения и недовольство, вызванное долговым бременем, мы снова
видим в своей прежней роли на миниатюрной сцене этих "Очерков". Карл V был
императором не столько семьи Габсбургов, сколько семьи Фуггеров.
С самого начала правления Карла в Германии на него навалились все те
неразрешенные противоречия, которые одолевали западное христианство.
Открытое неприятие папизма, которое не прекращалось с дней Гуса и Уиклифа,
подхлестнула новая, небывалая в своем цинизме торговля индульгенциями,
затеянная ради сбора денег на завершение собора св. Петра в Риме. Один
немецкий монах по имени Мартин Лютер (1483--1546), возведен-
ный в сан священника, знаток Библии, посетил Рим по делам своего ордена
и был глубоко потрясен безбожным образом жизни и роскошью папства. Лютер
выступил против этой уловки папства -- индульгенций -- в Витгенберге (1517),
настаивая на открытом обсуждении и предложив к нему свои тезисы. Это дало
начало полемике, имевшей, как оказалось, далеко идущие последствия.
Поначалу Лютер излагал свои суждения на латыни, но затем перешел на
немецкий, и очень быстро его идеи вызвали брожение в умах. Когда Карл
вернулся из Испании в Германию, этот спор успел разгореться в полную силу.
Карл созвал рейхстаг в Вормсе на Рейне (1521). Лютеру также было ведено
явиться, где он должен был, по требованию Папы Льва X, отречься от своих
взглядов. Лютер прибыл и, совершенно в духе Гуса, отказался от отречения,
пока, заявил он, его не убедят в ошибке логическими аргументами или
авторитетом Писания. Но покровители Мартина Лютера среди немецких князей
были слишком сильны, чтобы его постигла участь Яна Гуса.
Ситуация, в которой оказался юный император, была не из легких. Есть
основания предполагать, что поначалу он был настроен поддержать Лютера в
противовес Папе. Лев X выступал против избрания Карла и был в дружественных
отношениях с его соперником Франциском I.
Но Карл V был плохим последователем Макиавелли, к тому же пребывание в
Испании отразилось на его серьезном восприятии католичества. Он принял
решение не в пользу Лютера. Но за реформатора вступились многие из немецких
князей, и в особенности курфюрст Саксонии Фридрих. Лютер укрылся в
безопасном месте, пользуясь покровительством курфюрста, оставив Карлу
решать, как заделать ту трещину, которая, как оказалось, разделила западное
христианство на два враждующие лагеря.
Одновременно и в связи с этими религиозными неурядицами по Германии
прокатилась волна крестьянских восстаний. Лютер был сильно напуган этой
вспышкой народного гнева. Он был потрясен крайностями слепого бунта, и с тех
пор Реформация, которую он утверждал своими тезисами, перестала быть
народной реформацией и стала Реформацией княжеской. Лютер, который когда-то
так мужественно отстаивал право на свободное суждение, утратил в него веру.
Тем временем Карлу становилось все очевиднее, что его обширной империи
угрожают и с запада, и с востока. На запад от него был его неугомонный
соперник Франциск I, на востоке -- турки: они напали на Венгрию, вступили в
союз с Франциском и теперь требовали, чтобы австрийские земли платили им
дань. В распоряжении Карла были испанские деньги и армия. Но крайне сложным
оказалось получить ощутимую денежную помощь из
Германии. Его дед реформировал немецкую пехоту по примеру швейцарцев,
во многом на манер, который изложил Макиавелли в своем трактате "О военном
искусстве". Но этим войскам надо было платить, и траты императора
покрывались необеспеченными займами, которые, в конечном итоге, привели его
кредиторов Фуггеров к банкротству.
В целом борьба Карла, поддержанного Генрихом VIII, с Франциском I и
турками была успешной. Большинство сражений происходило главным образом в
Северной Италии. Командование и с той и с другой стороны было бестолковым и
неповоротливым, приказ наступать или отступать отдавался, как правило, в
зависимости от прибытия подкреплений. Немецкая армия вторглась во Францию,
безуспешно осаждала Марсель, отступила в Италию, потеряла Милан и, наконец,
сама оказалась осажденной в Павии. Франциск I долго осаждал Павию, не смог
ее взять, был захвачен врасплох свежими немецкими войсками, был разгромлен,
ранен и взят в плен. Он писал своей королеве, что "все потеряно, кроме
чести", заключил унизительный мир и нарушил его, как только его
освободили,-- так что и честь удалось сберечь ненадолго.
Генрих VIII и Папа Климент VII, в полном соответствии с законами
макиавеллиевской стратегии, перешли на сторону Франции, чтобы помешать
чрезмерному усилению Карла. Немецкие части в Милане под предводительством
коннетабля Бурбона, давно не получавшие жалования, скорее повели своего
командира, чем последовали за ним, в поход на Рим. После штурма Рим оказался
в полной власти у рейтаров. Папа укрылся в крепости Сан-Анджело, пока немцы
мародерствовали и издевались над римлянами. Наконец, Папе удалось откупиться
от немцев, выплатив им четыреста тысяч дукатов. Десятилетие такой
бессмысленной и бесцельной войны истощило всю Европу, хотя Милан все-таки
остался у императора. В 1530 г. Папа короновал его в Болонье -- Карл был
последним германским императором, принявшим корону из рук Папы. Можно
представить себе, какой торжественный вид напустил на себя молодой
император, впрочем, как того и требовала, пусть и сомнительная, но почетная
церемония.
Тем временем турки расправлялись с Венгрией. Они нанесли поражение и
убили венгерского короля в 1526 г., взяли Буду и Пешт, а в 1529 г., как мы
уже говорили, Сулейман Великолепный едва не захватил Вену. Императора не на
шутку встревожило продвижение турок, и он прилагал все силы, чтобы отогнать
их как можно дальше от своих границ. Сложнее всего оказалось заставить
немецких князей объединиться -- даже пред лицом такого могущественного
противника, подступившего к самым границам империи.
С Франциском также никак не удавалось договориться. Началась новая
война с французами, но в 1538 г. Карлу все же удалось
сделать своего соперника более дружелюбным, пройдя огнем и мечом юг
Франции. Франциск и Карл договорились о союзе против турок, но немецкие
князья-протестанты, которые решительно были настроены порвать с Римом,
образовали Шмалькальденский союз (от названия городка Шмалькальден в
Гессене, где была составлена конституция союза). И вместо того, чтобы встать
во главе величественного похода христиан и отвоевать Венгрию для Европы,
Карлу пришлось заниматься давно зревшей междоусобицей в Германии. Сам он
увидел только начало этой войны. Эта борьба за первенство среди тех, кто
правил Германией, кровопролитная и противоречащая здравому смыслу, то
вспыхивала с разрушительной силой, то снова опускалась до уровня интриг и
дипломатии. Словно клубок змей, политики -- ученики Макиавелли, никак не
могли остановиться, и эта схватка продолжалась до XIX столетия, неся смерть
и запустение Центральной Европе.
Императору так и не удалось понять, какие действительные силы играли
роль приводных пружин в этом столкновении интересов. Он был, для его времени
и положения, на редкость набожным человеком и принимал религиозную вражду,
которая вот-вот должна была расколоть Европу на множество враждующих
государств, как подлинно теологические расхождения во взглядах. Он созывал
конгрессы и советы, тщетно пытаясь добиться примирения. Изучая историю
Германии, неизбежно приходится вникать в детали Нюрнбергского религиозного
мира, постановлений Рати-сбонского рейхстага, Аусбургского исповедания и т,
д.
На самом деле едва ли кто-нибудь среди европейских правителей вел свою
политику честно. Религиозный конфликт, ширившийся в Европе, стремление
простых людей к правде и социальной справедливости, знание, набиравшее в то
время силы,-- все это были ненужные помехи в представлении царственных
дипломатов. Генрих VIII начинал свою карьеру с книги, написанной против
ересей, и получил от Папы в награду титул "охранитель веры". Стремясь
развестись со своей первой бездетной женой ради юной леди Анны Болейн, желая
также выступить против императора заодно с Франциском I и присвоить немалые
богатства церкви в Англии, он в 1530 г. примкнул к королям-протестантам.
Швеция, Дания и Норвегия к тому времени уже перешли на сторону протестантов.
Религиозная война в Германии началась в 1546 г., через несколько
месяцев после смерти Мартина Лютера. Нет необходимости подробно излагать
детали этой кампании. Протестанты были наголову разбиты у Лохау. В
результате шага, который иначе как вероломством не назовешь, удалось
захватить и заточить в тюрьму Фридриха Гессенского, главного из оставшихся
противников императора. От турок удалось откупиться, пообещав ежегодно
платить дань. В 1547 г., к великому облегчению императора, умер Фран-
диск I. Тем самым Карл получил своего рода передышку и сделал последнее
усилие установить мир там, где мира уже не было.
В 1552 г. вся Германия снова было охвачена войной, и только поспешное
бегство из Инсбрука спасло Карла от пленения. С договором в Пассау наступило
еще одно непрочное перемирие. Карлу больше невмоготу было нести величие и
заботы империи. Он никогда не отличался особенно крепким здоровьем, от
природы был малоактивен и вдобавок сильно страдал от подагры. Карл V принял
решение отречься. Он передал все суверенные права на Германию своему брату
Фердинанду, а Испанию и Нидерланды отписал сыну Филиппу. Затем, с видом
непонятого и отвергнутого благородства, он удалился в монастырь св. Юста,
стоявший между холмов, покрытых каштановыми и дубовыми лесами, к северу от
долины Тахо в Испании. Там он и умер в 1558 г.
Много было написано прочувствованных слов об этом уходе от мира, о
самоотречении величественного, утомленного мирской суетой Титана, искавшего
в аскетическом уединении мира с Богом. Но его отречение не было ни
уединенным, ни аскетическим. При нем оставалось почти сто пятьдесят человек
прислуги -- оставив заботы двора, он сохранил на новом месте все удобства
дворцовой жизни; а Филипп II был послушным сыном, для которого совет отца
был равен приказу.
Что же касается аскетизма, то выслушаем свидетельство Прескотта*:
"В почти ежедневной переписке, которая шла между секретарями Карла и
министром в Вальядолиде, едва ли найдется письмо, в котором так или иначе не
говорилось бы о меню императора или его болезни. Одна из этих тем следовала
естественным порядком за другой, словно бы комментарий к ней. Едва ли
где-нибудь еще подобные темы составляли основное содержание государственной
корреспонденции. Должно быть, министру непросто было сохранять серьезный
вид, по долгу службы прочитывая эти послания, в которых политика и
гастрономия смешались столь странным образом. В обязанности курьера,
курсировавшего между Вальядолидом в Лиссабоном, входило делать крюк, чтобы
заехать в монастырь св. Юста и доставить провизию к императорскому столу. По
четвергам он должен был доставлять рыбу для пятничного поста. Форель,
которую ловили в этих местах, Карл считал мелковатой, так что следовало
присылать из Вальядолида другую, покрупнее. Он вообще был большим любителем
всякой рыбы, как и всего прочего, что по своей природе и повадкам походило
на рыбу. Угри, лягушки, устрицы занимали важное место в королевском меню. Он
отдавал должное и сельди, а особенно анчоусам, и не раз жаловался, что
следовало прихватить с собой больший запас из Нидерландов. К паштету из
угрей он был особенно неравнодушен..."**
Прескотт У. (1796--1859) -- американский историк, родоначальник
исторической науки в США.

Прескотт У. Приложение к "Истории Карла V" Робертсона,.
В 1554 г. Карл получил буллу от Папы Юлия III, даровавшего ему
освобождение от поста -- позволялось не соблюдать пост даже в утро перед
причастием.
"Карлу было небезразлично, в каком виде он будет появляться в монастыре
св. Юста: видно из того, что в его гардеробе было не менее семнадцати
бархатных и шелковых мантий, подбитых горностаевым мехом, гагачьим пухом или
мягкой шерстью горного козла. Что же касается мебели и отделки его покоев,
то не стоит полагаться на безосновательные слухи, ходившие о строгости его
жизни. Для этого достаточно бегло взглянуть на опись его имущества,
составленную вскоре после смерти их хозяина. Здесь мы находим и ковры из
Турции и Алькараса, балдахины из бархата и других тканей, драпировки из
тонкой черной ткани, которые Карл после смерти матери всегда подбирал для
своей спальни. Прочим апартаментам достались не менее двадцати пяти
гобеленов фламандской работы, богато вышитых изображениями зверей и
пейзажей...
Среди предметов утвари мы видим различные блюда и тарелки, одни -- из
чистого золота, другие отличаются особо тонкой работой. В этот век работа по
драгоценным металлам достигла небывалого совершенства, и можно не
сомневаться, что некоторые из самых замечательных образцов оказались в
собственности императора. Вес посуды из драгоценных металлов в целом был
определен в двенадцать или тринадцать тысяч унций*..."**
Карл так и не привык к чтению, но любил, чтобы ему, на манер Карла
Великого, читали за обедом, сопровождая чтение, как выразился один из
чтецов, "приятными и возвышенными замечаниями". Он проводил время,
развлекаясь с механическими игрушками, слушая музыку или церковные
проповеди, разбирая государственные дела, которые по-прежнему стекались к
нему. Смерть императрицы, с которой он был неразлучен, еще более усилила его
религиозность, которая приобрела педантичную и даже изуверскую форму; каждую
пятницу вместе с прочими монахами он предавался самобичеванию с таким
рвением, что кровь выступала из ран.
Это новое увлечение дало выход его склонности к религиозному фанатизму,
которую прежде Карл сдерживал из соображений политики. Появление
протестантского учения буквально у него под боком в Вальядолиде довело его
до бешенства. "Передайте от меня великому инквизитору и его совету, что
должно незамедлительно пресечь зло в корне, прежде чем оно успеет
распространиться..."
Он задавался вопросом, не лучше ли будет упразднить для такого
злодеяния, как ересь, обычную процедуру правосудия и позабыть о милосердии,
"чтобы преступник, получив прощение, тем самым не получил бы возможности
вновь взяться за свое". Он советовал поступать так, как было заведено им
самим в Ни-
Т. е. более 350 кг.
* Прескотт У. Приложение к "Истории Карла V Робертсона.
дерландах, "где тех, кто упорствует в своих заблуждениях, сжигали
заживо, а раскаявшихся обезглавливали".
Почти символичным для места и роли Карла в истории было его увлечение
похоронами, словно ему не давала покоя потребность собственноручно написать
"конец" чему-то, что отжило свой век. Он посещал все похороны, которые
устраивались в монастыре, заказывал службы при отсутствии умершего, ежегодно
поминал свою жену в годовщину ее смерти, наконец, побывал и на собственных
похоронах.
"Часовня была задрапирована черным, и сотни зажженных восковых свечей
не могли разогнать мрак. Одетые в черное монахи, домашние императора в
черных траурных одеяниях обступили огромный катафалк, также затянутый
черным, который установили посередине часовни. Началось отпевание, а затем
стали читать молитвы, с которыми тело покойного предают земле. Среди
скорбных стенаний монахов возносились молитвы об отошедшей душе, чтобы она
была принята в обители благословенных. Собравшиеся на службу то и дело
роняли слезу, лишь представив себе картину смерти их хозяина,-- а может
быть, их тронуло проявление слабости, и в самом деле достойное сожаления.
Карл, закутавшись в темную накидку, держа в руках зажженную свечу, смешался
со своими домашними -- зритель на собственных похоронах. Печальная церемония
завершилась тем, что он вложил свечу в руку священника, в знак того, что
предает свою душу в руки Всевышнего".
По другим рассказам, Карл, одетый в саван, лежал в гробу, оставаясь
там, пока последний из приглашенных не покинул часовню.
Два месяца спустя после этого маскарада он умер. С ним умерло и величие
Священной Римской империи. Ей удалось дотянуть до дней Наполеона, но это
была уже мертвая империя. И до сих пор ее традиции, так и оставшись без
погребения, продолжают отравлять нашу политическую атмосферу.

    136


Фердинанду, брату Карла V, пришлось продолжить неудачный поиск
единства. Новый император встретился с немецкими князьями в Аусбурге в 1555
г., и они еще раз попытались установить религиозный мир. Лучше всего эти
попытки найти приемлемое решение и слепоту князей и государственных деятелей
по отношению к глубоким и масштабным процессам их эпохи характеризует та
формула, которую получило их соглашение. Признание религиозной свободы
следовало применять не к индивидуальным гражданам, а к государствам: cujus
regio ejus religio -- чья страна, того и вера: вероисповедание подданного
определяется тем, кто правит его страной.

    13в


Мы уделили такое внимание в нашем "Очерке" сочинениям Макиавелли и
личности Карла V по той причине, что они помогут нам пролить свет на
противоречия последующего периода истории. В настоящей главе мы говорили о
значительном расширении человеческих горизонтов и о расширении и
распространении знания. Мы видели, как пробуждалось сознание простого
человека, как первые очертания нового и более справедливого социального
порядка начали распространяться во всех областях жизни Западной цивилизации.
Но этот процесс освобождения разума и просвещения не затронул королевские
дворы и политическую жизнь мира. Все, о чем идет речь у Макиавелли, вполне
мог написать и кто-либо из умудренных опытом секретарей при дворе Хосрова I
или Ши Хуан-ди -- или даже при Саргоне I или фараоне Пепи. В то время как во
всех остальных аспектах мир двигался вперед, в политических представлениях,
в представлениях об отношениях государства с государством и самодержца с
гражданами он оставался на месте. Скорее, даже отступал.
Великую идею о Католической церкви как о всемирном граде Божьем
разрушила в представлениях людей сама же церковь; и мечта о мировом
империализме, которая, в лице Карла V, бродила по всей Европе, в итоге
оказалась на свалке. Казалось, что в политике мир отступил к единоличной
монархии ассирийского или македонского образца.
И дело не в том, что вновь пробужденные интеллектуальные усилия
западноевропейцев были слишком поглощены религиозными переменами, научными
исследованиями, открытием неисследованных земель и развитием торговли, так
что некогда было всерьез задуматься о притязаниях и ответственности
правителей. Не только простой народ открывал для себя идеи теократического,
республиканского или коммунистического характера в Библии, которая теперь
стала общедоступной. Возобновившееся изучение греческой классики принесло с
собой творческий и плодотворный дух Платона, оказавший глубокое воздействие
на западный разум.
В Англии сэр Томас Мор (1478--1535) создал изящное подражание
платоновскому "Государству" в своей "Утопии", изложив идеи своего рода
автократического коммунизма. В Неаполе, столетием позднее, некий монах
Кампанелла (1568--1639) не менее смело писал на ту же тему в своем "Городе
Солнца". Но подобные дискуссии не имели непосредственного воздействия на
политическое устройство. Сравнительно с масштабом задачи, эти книги
воспринимались скорее как поэтические, не слишком убедительные и, в целом,
далекие от реальности. (Впрочем, несколько
позднее "Утопия" принесла свои плоды в английских "законах о бедных".)
Интеллектуальное и нравственное развитие западноевропейского общества и
политическое движение в сторону монархии макиавеллиевского типа какое-то
время развивались в Европе параллельно, но обособлено, почти независимо друг
от друга. Государственный муж по-прежнему строил планы и интриговал -- так,
будто ничего больше в мире не было, кроме власти эгоистичных и самодовольных
королей.
И только в XVII и XVIII вв. эти две тенденции -- общий поток идей и
течение традиционной и эгоистической монархической дипломатии --
встретились, чтобы вступить в конфликт.



Просмотров: 2111 06.07.09 21:18 by siteman
Редактировалось: 06.07.09 21:25











 Пользователю
Регистрация
Логин:
Пароль:
Запомнить меня  
Забыли пароль?

Дополнительные сервисы доступны после регистрации!


ВХОД НА ФОРУМЫ
Регистрация
Логин:
Пароль:
Забыли пароль?



Реклама:


Подписаться через FeedBurner

Ваш E-mail:

Delivered by FeedBurner


Рассылки Subscribe.Ru
Соединяющий Миры
Подписаться письмом

Рассылка 'Соединяющий Миры'


Код создан генератором  http://android-mobile.ru/qr-code/generator



Плюс Один за
Соединяющий Миры


Оцените наш проект

 Информация
Часовые пояса Земли



Праздники сегодня




Страна Анекдотов



Виртуальный телескоп


Текущее положение МКС
Текущее положение МКС

Солнце real-time
Солнце real-time

Пpoгнoз мaгнитныx буpь